Хрустальный ливень все еще сыпался на нее, когда Гастон вновь приблизил свое лицо к ее лицу.

— Я хочу тебя, — прошептал он. — Скажи, что и ты хочешь меня.

Она парила над землей в облаках наслаждения, подаренного им. Его хриплый голос вернул ее к действительности. На глаза вдруг навернулись слезы. Он считает себя бессердечным негодяем, подлецом, живущим только ради своих удовольствий, но сейчас он доказал, что не таков. Он не овладеет ею, пока она сама не согласится.

У нее оставался последний шанс спасти его.

— Завтра ты возненавидишь себя. — Она высказала вслух то, о чем едва осмеливалась думать. — И меня.

— Тогда скажи, что не хочешь меня, и я уйду. — Все его блестящее от пота тело было готово к последней атаке.

— Я… я не хочу… — выдохнула она.

— Ты лжешь, — ответил он уверенно, целуя ее. — Твое тело говорит совсем о другом.

— Ты сейчас пьян. Утром будет все по-другому. Потому что ты не подлец.

— С чего ты взяла? — спросил он, прижимаясь к ней. — Ведь факты говорят об обратном.

Как ей хочется обнять его! Догадывается ли он об этом? Нет, она не признается ему.

Не дождавшись ответа, Гастон поднял голову и взглянул на Селину. Она не успела отвести сияющий взгляд, и он обо всем догадался.

— Милость Божия! — Он опустил голову и уткнулся ей в плечо. По его напряженному телу пробежала судорога.

— Я люблю тебя, — почти беззвучно пролепетала она.

— Милая моя, — вздрогнул он как от удара. — Это не так, ты не говори этого! Неужели ты до сих пор не поняла? Твоего мужа зовут Черное Сердце, и он способен использовать твои слова против тебя же.

Она только покачала головой.

— Не веришь? Тогда держись. — Он приподнялся, глядя на нее, но не смех был в его глазах, а грусть. — Я хочу тебя. Не гони меня. Если любишь, не гони;

Селина отвернулась и посмотрела на серебряную луну, свет которой лился через окно.

Он коснулся губами ее шеи. Лед и пламень. Шелк и гранит. Сладкие обещания и звериная дикость. Пусть будет так. Она смягчит боль, терзающую его, излечит своей любовью его душу. Ей все равно, что будет завтра. Существует только эта ночь, только этот миг.

Так же как несколько минут назад висело в воздухе его тело, теперь между его и ее временем повисли их жизни. А внизу была не темная вода, а бездонная пропасть неизвестности.

Она приблизила губы к его уху и, обвив руками его шею, прошептала:

— Я хочу тебя. — И вместе с ним бросилась в бездну.

Он навалился на нее всей своей тяжестью. В мире остались только его губы и поцелуи, его руки и ласки. Селина почувствовала твердый символ его мужества. Прижавшись щекой к ее щеке, Гастон прошептал:

— Держи меня крепче, малышка.

Она прижала его к себе изо всех сил:

— Я люблю тебя, Гастон!

Она повторила это через секунду, когда он вошел в ее нежное лоно. Один толчок — и он оказался глубоко в ней. Она ощутила острую боль, но тут же всю ее залило пульсирующим жаром. Со стоном — сожаления или наслаждения? — он стал двигаться, приподнимая ее бедра, стремясь заполнить ее собой…

Но почти так же быстро, как началось, все закончилось. Внезапно Гастон вскрикнул и без сил рухнул на нее.

Селина провела рукой по его скользкой от пота спине и почувствовала, как он весь дрожит. Она лежала с закрытыми глазами и не понимала, почему по лицу текут слезы. От боли или обиды? Нет, это ей даже на ум не приходило. От разочарования, что финал наступил так быстро? Нет.

Селина не отпускала его, пока их дыхание не выровнялось, а напряженные мышцы не расслабились. Но и тогда она не могла доискаться причины своих слез. Гастон лег рядом на бок и привлек ее к себе. Он пробормотал какие-то извинения, поцеловал ее волосы и через мгновение уже спал. Они лежали на скомканных одеялах, омываемые серебряным светом луны. И тогда она поняла, почему плачет.

Все, что произошло, напомнило ей ночь, когда она появилась в его комнате, — в ту новогоднюю ночь тоже светила луна, он тоже был пьян и лежал вот так, положив руку ей на плечо.

Судьба. Боже, им было судьбой предрешено повторить всю сцену, и в этот раз они дошли до конца.

И судьбой же им предрешена разлука. Может, на их пути станет смерть, а может, время. А если ненависть, которую — она знала — он почувствует к ней, когда утром его голова станет ясной?

Роняя безмолвные слезы, она теснее прижалась к нему, стараясь продлить ощущение полноты и счастья существования, которое испытывала в первый раз в жизни. Неужели и в последний?