— Благодарю тебя, Этьен, — сказала она наконец. — Ты все… хорошо мне объяснил.

— И теперь вы, — вспыхнул от радости юноша, — отправитесь к королю и расскажете ему правду?

— Этьен, — горько покачала головой Селина. — Поверь мне, если бы в моих силах было наказать герцога за все его злодеяния, я бы, ни секунды не раздумывая, сделала это. Но… — ей было невыносимо тяжело разговаривать с пареньком, все время находиться под подозрением, — это невозможно. Я обещаю тебе, Этьен, я клянусь всем, что мне дорого: я никак не связана с Турелем и не принесу зла ни Гастону, ни кому-нибудь другому здесь. Даже если я не смогу ничего сообщить королю, я сделаю все, чтобы помочь вам. И я покину вас, как только смогу, и ваш господин сможет жениться на миледи Розалинде. Ты мне веришь?

— Я буду молиться за вас, миледи! — В голосе Этьена звучала надежда.

Их разговор прервал тяжелый стук копыт. Гастон и полдюжины его людей проскакали через двор к воротам замка. Все были вооружены длинными пиками, луками, а на спинах несли колчаны, полные стрел. Гастон бросил взгляд в сторону Селины и натянул поводья, остановив своего крупного жеребца в нескольких футах от нее.

— Еще не передумали, дорогая супруга? — спросил он, сидя на гарцующей лошади.

Селина молчала, потрясенная его видом верхом на вороном коне. Он казался ожившей картиной — могучий воин, готовый к смертельной схватке. Первые лучи утреннего солнца освещали его широкоплечую фигуру, сверкали металлические части снаряжения, блестели вышивка на груди и серебряный мех, которым был опушен плащ. Он с легкостью управлял своим бешеным жеребцом, его руки в перчатках держали поводья скорее нежно, чем крепко.

Воспоминания об этих руках, которые так недолго ласкали ее утром, бросило Селину из холода в жар. Она облизала губы.

— Нет, месье, я не могу выполнить вашу просьбу.

— Ну что ж, надеюсь, к моему возвращению вы одумаетесь. — И со злой улыбкой он пришпорил коня и галопом поскакал за своими спутниками.

Прогрохотав по подъемному мосту, он скрылся в черневшем неподалеку лесу.

— К-куда они поскакали? — Она продолжала глядеть ему вслед.

— На охоту, миледи. В замке не хватает еды. Их не будет несколько дней.

Несколько дней… Селине бы радоваться его отсутствию, но она… расстроилась.

— Последнее дело на сегодняшний день ожидает вас наверху, в вашей спальне, миледи.

Слова Иоланды с трудом проникли в сознание Селины. Она не знала, который наступил час, но уже после наступления темноты все еще чистила куриные насесты, голубятни и соколиные клетки. Несмотря на трещавший в очаге главного зала огонь, она никак не могла согреться.

Каждая минута тяжелой работы тупой болью отдавалась в спине, в замерзших руках и ногах. Вид птичьих перьев стал ей ненавистен. Как только вернется домой, она тут же выбросит все подушки и перины и вместо них приобретет практичные изделия из полиэфира.

Чтобы удержаться на ногах, она облокотилась на массивный стол и, моргая, смотрела на Иоланду. Глаза слипались, и ей приходилось прилагать большие усилия, чтобы держать их открытыми.

— В моей… спальне? — переспросила она.

— Да, миледи. Сэр Гастон дал нам специальные указания. — На круглом лице Иоланды не отражалось ровным счетом ничего. Она выполняла свои обязанности с невозмутимостью сержанта на учебном плацу.

Служанка повернулась и пошла наверх. Селина молча последовала за ней. Главное сейчас — не отставать от своей проводницы. Хорошо бы, конечно, сказать в ответ несколько язвительных слов, но от усталости ничего не приходило на ум.

Ее тело промерзло и задубело, как плащ, который она так и не сняла. Какие еще новые задания придумал ее мучитель, чтобы подчинить своей воле? Заново набить матрацы, укладывая соломинку за соломинкой? Вычистить до блеска закопченный очаг в ее комнате? Вылезти на веревке за окно и счищать снег с наружных стен?

«Ты победил». Эти слова рвались наружу, пока она шла по темным каменным коридорам, и с каждым шагом боль во всем теле становилась все сильнее и сильнее. «Ты победил, победил, победил!» Но она не могла произнести этого вслух. Он требует невозможного. Она ничего не может доказать и вынуждена терпеть его презрение. Их противоборство будет продолжаться до той минуты, пока она не сбежит обратно в свое время.

Если она сбежит, если доживет до этого момента. Только ли из-за невыносимо тяжелой работы болит спина? Или из-за того, о чем она боится подумать? Грозно и неумолимо уходят драгоценные минуты, часы, дни. «Тик-так, тик-так» — как часовой механизм в бомбе. И она понятия не имеет, на какой срок поставлен завод.

У нее не было и двух свободных минут, чтобы выяснить, как лунное затмение повлияло на ее магическое путешествие во времени и как ей возвратиться обратно. И не похоже, что вскоре появится возможность подумать над этим.

Когда они наконец добрались до дверей ее комнаты, Селина готова была упасть на колени и молить о крошечной передышке. Хотя бы час сна! Всего лишь час… Иоланда открыла дверь и вошла, а Селина осталась стоять в дверях, тупо глядя на кровать.

— Спасибо, Габриэль, — услышала Селина голос Иоланды. — Я вижу, у тебя почти все готово.