— Эй, подождите! Что вы… — Она попыталась сесть, подтянув ноги, но было поздно. Рукой в черной перчатке он уже схватил ее за ступню. Она замерла, часто дыша.

— Миледи, я делаю это для вашей же пользы, — невинным тоном пояснил он.

Его перчатки были теплыми и мягкими на ощупь — от долгой носки кожа лоснилась. Аккуратными движениями сильных пальцев он начал массировать ей ступню, надавливая большими пальцами на подошву.

Селина прикусила губу, с трудом сдерживая рвущийся наружу стон наслаждения.

— П-пожалуйста, прекратите, — попросила она, стараясь казаться спокойной.

Он продолжал поглаживать и растирать нежными движениями опытных пальцев каждую мышцу.

— Я вовсе не хочу быть жестоким по отношению к вам, Кристиана. Если вы не расположены работать сегодня, можете спать сколько вашей душе угодно.

Селина стиснула зубы, только чтобы не показать Гастону, как ей приятно.

После долгого медленного массажа Гастон отпустил ногу и взялся за другую. И как ни старалась Селина, она не смогла удержаться от вскрика.

Гастон поднял глаза. На губах играла хитрая улыбка.

— Я мог бы устроить вам ванну, — предложил он. — Большой чан горячей воды, прямо здесь, в вашей комнате. Хотите?

Боже, это нечестно! Она не ожидала от Гастона такого коварства. Он же буквально читает ее мысли. Она медленно вздохнула, ни на секунду не поверив в искренность его намерений, но не имея сил отказаться от удовольствия, которое он ей доставлял.

— А в благодарность я должна?.. — Она уже знала ответ. Он склонил голову набок, и на лицо упала прядь черных волос. Мальчишеский взгляд совершенно не подходил к его облику взрослого мужчины в черном одеянии.

— Все очень просто, Кристиана. Вам достаточно сказать правду. Я сам буду сопровождать вас к королю. Согласитесь, и вы больше никогда палец о палец не ударите.

Обхватив себя руками, чтобы не сползла простыня, Селина вздохнула и поджала под себя ноги.

— Я уже много раз повторяла, но повторю еще: я не могу этого сделать, потому что ничего не знаю.

В мгновение ока его взгляд стал ледяным. Гастон больше не прикасался к ней.

— Кристиана, неужели вы не видите, что делаете себе только хуже своим упрямством? Вам придется мне уступить, сейчас или позже, — спокойно сказал он. — Но уступить придется все равно.

Селина молча смотрела на него. У нее больше не было сил спорить. Он ей не верит, а она не может его убедить в своей правоте. Пока она не найдет способа выбраться отсюда и вернуться домой, ей придется молча сносить его раздражение и угрозы.

— Очень хорошо! — Он покачал головой с выражением искреннего сочувствия — хотя трудно было поверить в его искренность. — Тогда придется отложить сон и ванну на потом: вас ждет масса дел. Напоминаю — это ваш выбор, а не мой.

— Прекрасно. — Селина начала выбираться из кровати. Гастон не пошевельнулся. Она остановилась, ее щеки порозовели.

— Вы, может быть, отвернетесь?

Он остался где был, полулежа на кровати, и своей позой очень напоминал льва на его безрукавке: расслабленного, но в любую секунду готового совершить прыжок. На лице появилась вожделенная улыбка.

— Я вас стесняю? — вкрадчиво спросил он.

Селина проглотила комок в горле. Он снова пытается подчинить ее своей воле. Но теперь не посулами или сладкими речами, а угрозами. Он принимает ее за молоденькую послушницу, вся жизнь которой прошла в монастыре. Хочет, чтобы она смутилась, зайцем бросилась от него, в ужасе перед тем, что он собирается с ней сделать. Хочет, чтобы страх заставил ее сказать что угодно и кому угодно, только бы никогда его больше не видеть.

Однако ее не так просто запугать. Она знала: у него есть веские причины избегать близости с ней. Он не тронет ее, поэтому и нечего бояться.

— Нет, месье, вы меня не стесняете, — как ни в чем не бывало ответила она. — Скорее, я вас стесняю. Мне не хотелось бы быть заподозренной в попытке соблазнить вас. Поверьте, я меньше всего думаю об этом.

— В самом деле?

— Да. Посему, если вы отвернетесь…

— Можете доверять мне, моя милая монашка. Я не настолько очарован вашими прелестями, чтобы потерять голову от одного взгляда на вас.

— Вот и ладно. Напоминаю: это ваш выбор, а не мой. — Селина освободила край простыни, который держала у горла, и встала с кровати, повернувшись к нему спиной.

Она надеялась, что слабый свет очага не даст ему возможности увидеть, как краска стыда залила ее лицо.

Торопясь — но стараясь не показать этого, — она подняла с пола свое желтое бархатное платье и стала натягивать его через голову. Селина прилагала все силы, чтобы выглядеть невозмутимой, — будто одеваться перед незнакомым мужчиной для нее привычное дело.