— Не торопитесь, Ирэн, в это время года я абсолютно свободен!

Он осматривал прихожую. Странное место. Галерея невообразимо разношёрстных холстов. В основном, это были репродукции. Рядом висели Ван Гог и Дали, Шишкин и Суриков, Айвазовский нависал над Врубелем, ой, много кого… но, впрочем, и в Третьяковке всё свалено в один котёл из залов-звкутков, спастись от которого можно только если каждый день ходить непосредственно в один зал, одного художника. А здесь — квартира эксцентричной дамочки, тем паче, коридор, нормально. Для этой страны — нормально. Хорошо, что — картины. Бред, блин.

Однако, квартира у Ирэн внушала почтение. Старый сталинский дом с четырехметровыми потолками, лепниной вокруг китайских люстр, гобеленовая драпировка, линолиумный паркет. Три комнаты и кухня, все отделены друг от друга глухими высокими дверьми, выходящими в один коридор-галерею. Обратил внимание на вешалку — ни намёка на присутствие мужчины в этом доме. Кроме вещей, кои могли принадлежать Ирэн-Наташе-Марии, на вешалке небыло ничего. Одна живёт. Вот же, ёлки-зелёные, бывает такое, времена возможностей наступили, — пронеслось в голове Теодора.

Он прошёл на кухню. Нормальная, пост-советская кухня с допотопной газовой плитой, от которой отслаивается краска и ржавчина. Присел. Раздался свист — на плите вскипел чайник. …я как проклятый Содом, а ты — как чайник со свистком.

В небе пролетел трамвай — Это крыша отъезжает в даль.

Допоём, а там нальём, а как нальём, так и споём, А как споём, так и опять — уйдём…

Такие песни мы пели на таких кухнях.

Под такой портвейн. В таком джинсовом наряде.

У гармонии много ликов.

А ещё на плите жарились котлеты. Заглянул в сковороду на соседней с чайником конфорке — точно, они, котлеты. Разогрел, на газе это быстро. Разложил по тарелкам. Откупорил портвейн. Хозяйки нет. Разлил по кружкам. Вынул из хлебницы тугие ломти «дарницкого», нашёл вилки.

На наших кухнях не чувствуешь себя в гостях.

— Хорошо пахнет… — раздалось за спиной грустное, и Теодор вздрогнул. — Вы уж извините, что-то меня не прёт.

Ирэн вошла в кухню в том же халате и с той же отсутствующей причёской.

— На это есть две причины! — Теодор усадил Ирэн на табуретку и дал в руки кружку, — Во-первых: иначе бы вы меня не позвали, а во-вторых: тут я виноват, посмотрите, во что я одет, взгляните на этот натюрморт на столе, всё соответствует. Гармония.

И это называется на театре «энергетика костюма». И это, с позволения сказать, немного непривычная для вас энергетика. Но подсознательно вы её сами уже приняли — вы в том наряде, который не выбивается из колорита, заполнившего вашу кухню.

Итак, колорит гармонии есть, а остальное (восприятие) мы сейчас поправим. Нам надо с вами выйти на одну волну. Итак, настроим наши приёмники на короткие волны!

Она улыбнулась, поднимая вслед за Теодором кружку. И это уже прогресс.

Без перерыва налили по второй и пили на брудершафт. Рано или поздно, а мужчине и женщине надо «переходить на ты». В наш век скоростей, лучше раньше. Чмокнулись по-пионерски. Закусили котлетами, и мир потерял реальность ровно на столько, на сколько требует жажда общения. От неё пахло сиренью. Или это мыло такое.

— Здесь и сейчас не хватает гитары и дождя за окном, — ностальгически вздохнул Теодор.

— Зато тут есть я. — Глаза у Ирэн немного заискрились глубинным хулиганством, — прямо здесь и сейчас.

— Несомненно, — уклончиво поддакнул гость.

Теодор никогда не понимал намёков. Особенно женских — подумаешь, что, мол, намёк, а тут бац и по мордам. Поэтому осторожничал. А мир, тем временем, всё веселел.

— Знаете, Теодор, я как вас… э… тебя увидела, сразу подумала… это твоё настоящее имя?.. Стоп! Не отвечай! Это твоё дело, какое у тебя имя. Не пересказывай прозой стихи.

Она резко замолчала, насупилась и уставилась в пустую кружку, покручивая её в тонких пальцах. Красивый маникюр. Наверное, стирает в прачечной. А посуду моет в резиновых перчатках. Хорошие наступили времена. И слуг нет, и графья павами ходят.

— Ирэн…

— Наташа. — Она встряхнула головой, отчего волосы по ведьмински рассыпались по лицу. — Я сейчас приду. Подожди, хорошо?

Лихо подмигнув, Наташа опять упорхнула.

«Интересно, а если бы я хотел называться разными именами, — подумал Теодор, — то какие бы ещё имена себе выбрал? И, что самое главное — а нафига?»

Он плеснул в кружку портвейна на глоток, дабы только смочить горло и закурить.

Виноградная кровь терпко прошлась по гортани.

Так что же мы, до сих пор всё пьём эту дрянь, цапаем чертей за бока?