Я болтал с молодыми людьми как с посвященными. Я, «вор в законе», таким образом выказывал уважение и «золотой молодежи». А они, молодые сливки «новорусского» общества, слушали и балдели в натуре. Им хорошо, у них сегодня удачный день, у них приключение. Будет что вспомнить за виски с содовой и чем похвастаться перед девчонками своего круга.

Я болтал, точнее «ботал», а они слушали и мало-помалу забывали об оружии. Вот уже и другой всадник закинул ружьишко за спину, и третий конный молодец последовал его примеру. У молодого человека в шляпе револьвер давно в кобуре, у второго пешего ружье все еще в руках, но палец с курка снят.

Спасибо от меня лично авторам-исполнителям так называемого «русского шансона», авторам «воровских романов» и кинофильмов в жанре «блатной романтики», а также всем журналистам, ретиво эксплуатирующим тюремную тему. Созданный вами, уважаемые деятели культуры, яркий образ воровского авторитета я легко задействовал и, разбудив интерес у слушателей, усыпил бдительность окруживших меня молодых людей, троих конных и двоих пеших.

Итак, сапог на ноге, во рту пересохло от болтливости, с разгорающегося островка леса тянет дымком, кони недовольно фыркают, а люди, затаив дыхание, внимательно слушают сказку старого зэка. Я сижу на земле, прямо напротив меня стоит молодчик в шляпе, и на поясе у него револьвер в открытой кобуре. Правее лежит мой рюкзак и перебирает копытами конь под всадником. Левее два всадника, и каждый из них держит под уздцы по одному коню с пустыми седлами. Еще левее стоит малый с ружьем в руках, ружейный ствол опущен. И все вокруг, кроме коней, внимают моим бредням.

– ...короче, пацаны! Фуфыч вылез моржевый в натуре. Облапопамили лавэ, кинули на пальцах, и выпало мне с паровоза прыгать. Ядреный корень. – Поднимаю ладонь резко, нервно растопыриваю пальцы, медленно сгибаю колени, культей опираюсь о землю в сантиметре от лямок рюкзака. – Вы ж, пацаны, видите, – шевелю растопыренными пальцами, – отростков на единственной лапе у меня всего пять. Ежу ясно, кинули на пальцах, я и проигрался. Спрыгнул с паровозу и обе ноги покалечил. Амба, пацаны! Заместо счастья – жопа.

Помянув жопу, отрываю ее толчком от земли, а культей подхватываю рюкзак, сую культю в петлю лямки. Оторвался от тверди земной, как ракета на старте, и растопыренной, заранее поднятой пятерней выхватил револьвер из открытой кобуры молодого человека в шляпе, коленкой правой, вывихнутой ноги ударил обезоруженного в пах, крутанул над головой рюкзак и, стряхнув лямку с культи, метнул вещмешок в правого всадника.

Поворачиваюсь к пешему с ружьем, стреляю. Пуля попадает в казенную часть ружья, молодец, ойкнув, роняет оружие. В это же мгновение вещмешок вышибает из седла всадника справа, и сгибается пополам пеший напротив, пах коего узнал твердость и остроту моей коленки.

Делая шаг, жестко ставлю наземь травмированную стопу, стопе больно, но я терплю. Бью с подшагом, с доворотом бедрами, бью культей по морде коня под ближайшим всадником. Оказывается, и коня можно нокаутировать, ежели удар поставлен, если бить умеючи, во всю силу, суммируя собственный вес и технику. Конь падает, валится на бок, и вместе с ним, ясное дело, падает всадник. А тот конек, коего падающий всадник держал под уздцы, эти самые «уздцы» вырывает из кулака человека, громко заржав, встает на дыбы.

Швыряю револьвер в лицо самому левому всаднику. Перламутровая рукоятка рассекает молодцу правую бровь. Кровь из рассечения спустя секунды зальет глаз, и фигу парниша сумеет прицелиться.

Хватаю уздечку вставшего на дыбы коня и, оттолкнувшись от рыхлости земной, с лихостью молодого Михаил Сергеича Боярского в роли д’Артаньяна запрыгиваю в седло. Грудь на гриву, задницу в седло, попал ногами в стремена, дернул уздечку, развернул ретивого хвостом к дымящемуся островку, и поскакали!

Скакать, стоя в стременах, гораздо удобнее, чем сидя на голой лошадиной спине. И скаковой конь в отличие от крестьянской лошадки приучен нести седока, слушаться человека, подчиняться. Правая стопа побаливает, а в остальном – нормально. Я доволен собой, я спокоен. Пригожие молодые люди получили щадящий урок, им хотелось пощекотать нервишки, пережить приключение, они его и пережили. И нету ни фига поводов для мести у «новых русских» папашек пострадавшей самую малость «золотой молодежи». И нельзя забывать, что у молодцев остались в память обо мне деньги. Они еще залезут в рюкзак, пересчитают, сколько там тугих банковских упаковок, и присвистнут. Они еще выпьют «Мадам Клико» за мой счет, и, многократно обсудив случившееся, назовут СЕБЯ победителями. И, само собой, в ментуру молодые люди обращаться побрезгают, равно как и крестьяне, которым я тоже подарил энную сумму зеленых.

Сзади бабахнул выстрел, но я лишь улыбнулся. Попасть в меня с такого расстояния, когда в венах бушует адреналин, извините – нереально. К тому же коня можно задеть, а он породистый, и они должны сообразить, что животное я в конце концов вынужден буду отпустить, что обслуга поместья, вне всяких сомнений, разыщет и вернет рано или поздно брошенную коняшку.

Снова бабахнуло, я улыбнулся шире. Мало того, что от адреналина у них трясутся руки, так еще и у одного с разбитой бровью кровушка сочится, у другого в паху щекотка, двое упали и ударились больно, а менее всех пострадавший лишен оружия.

Боялся ли я погони? Нет, конечно. Во-первых, на всех коней не хватит, а они – компания. Во-вторых, даже если четверо решатся скакать вдогон, то один конь после нокаута будет отставать, и вообще у меня уже солидная фора. И с каждой минутой моя фора все увеличивается и увеличивается.

– Но! Но, пшел! – понукаю скакуна.

Конь и без моих понуканий шел рысью со скоростью хорошего гоночного мотоцикла. Я старался не думать о грустном, о том, что остался без всякого оружия, еды и пожиток. Я радовался, что выкрутился из довольно замысловатой ситуации. Увы, я рано радовался...