– К женщине сватаются не предки, и жить ей придется не с заслугами! – ответил Гельд. Он уже не верил, что сумеет переубедить надменных ярлов, и хотел лишь выговориться. – На иных хороших корнях вырастают негодные побеги. А я верю в мою удачу, которой ты сам не раз был свидетелем. Твоей сестре не придется стыдиться мужа, если она выйдет за меня. И она положит начало новому роду, который окажется не хуже старых. Предки сделали свое дело. Или кто-то воображает себя венцом творения, последней ступенью лестницы, на которой навек застынет взор богов? Род – это лестница, которая уходит в обе стороны. И вверх, и вниз. Ты гордишься предками, Асвальд ярл, а я хочу, чтобы мои потомки гордились мной.

– Заботиться о потомках можно по-разному, – колко отозвался Асвальд. – В твоем положении на другое рассчитывать и не приходится. А я хотел бы, чтобы дети моей сестры могли гордиться не только отцом, но и дедом. С обеих сторон, так как-то надежнее.

– Сдается мне, пора спросить, чего хочет сама девушка, – заметил Хьёрлейв Изморозь. – Торбранд конунг говорит: никто не в силах заставить женщину полюбить или отказаться от любви. Пусть она скажет, и наш спор будет решен. Если она не хочет такой судьбы, то конунг не будет настаивать. А если хочет, то удерживать ее с вашей стороны будет недостойно.

Все посмотрели на Эренгерду. Она сидела на своем месте бледная, застывшая, сжавшая руки на коленях, и от растерянности ее лицо казалось несчастным и совсем некрасивым. «…если бы… Гельд воспитанник Альва… посватался к твоей дочери Эренгерде…» От этих слов, произнесенных громко и вслух, у нее замерло сердце, земля ушла из-под ног, точно ее при всех обвинили в чем-то постыдном. То, что в тиши сосняка в мечтах казалось сладким, на деле показалось оглушительно-ужасным. При всех, при родне и соседях, признаться, что она, Эренгерда дочь Кольбейна, хочет быть женой торговца без рода и даже без племени! Перед ней распахнулась пропасть, и Эренгерда пришла в ужас от собственной опрометчивости. Она сошла с ума, позволив ему зайти так далеко. Неужели она так мало себя ценит? Предложение от нижайшего унижает, потому что хотя бы в чьих-то мыслях низводит женщину до него, и Эренгерда чувствовала себя униженной. Все прощай: родичи, Аскефьорд, богатство, общее уважение! Нет, нет! Как он мог подумать, что она так уронит себя! Эренгерда едва сдерживалась, чтобы не разрыдаться от обиды, тем более горькой, что исходила она от Гельда, в любовь которого она верила и которого любила… еще сегодня утром.

Но сейчас от любви ничего не осталось. Он оскорбил ее, но от возмущения девушку отвлекала боязнь: ведь и она небезупречна. Она встречалась с ним в день убийства Орма Великана. Она сказала ему, что любит его. Если он скажет об этом сейчас, при всех… В отчаянии Эренгерда ощущала готовность отрицать то, что на самом-то деле было правдой. Но даже если ему не поверят, зачем сеять сомнения? Только бы он молчал! Забыв об обиде, Эренгерда метнула на Гельда умоляющий взгляд.

– Я хотел бы видеть тебя одну моей женой, – тихо, но так, что услышала все молчащая гридница, сказал ей Гельд. Он неверно понял ее взгляд как просьбу о помощи, но его ошибка не покажется странной. – И если наше дело не сладится, я едва ли когда-нибудь женюсь. Но если ты согласишься стать моей женой, я клянусь сделать все, чтобы ты никогда не жалела об этом.

– Я… – сдавленно начала Эренгерда. С усилием проглотив комок в горле, она постаралась говорить яснее и громче. Напряженный взгляд Гельда мучил, но и успокаивал: она поняла, что он ничего не скажет. Острая боль разрыва пронзила ее и вызвала слезы, но диса-охранительница не покинула ее: она найдет в себе силы сделать не как хотелось бы, а как надо. – Я благодарна тебе за твои слова… и конунгу за его дружелюбие… и этим людям за честь… но пусть моя судьба будет в руках моих родичей.

– А раз так, то и говорить больше не о чем! – отрезал Кольбейн ярл. – Мы не так уж спешим отдавать дочку замуж. И если конунг не хочет жениться, то мы подберем другого. Только искать будем не возле землянок на тинге!

– Хотя мы, конечно, рады дружбе любого достойного человека и не хотели бы приобрести врагов! – с ядовитой учтивостью отчеканил Асвальд и слегка наклонил голову перед Гельдом.

– Я надеюсь, ничья честь не пострадает и ничья дружба не окажется нарушенной, – так же учтиво ответил Хьёрлейв Изморозь. – А о том деле, которому не суждено сладиться, говорить больше ни к чему.

Усадьба Кремнистый Склон располагалась недалеко от Великаньей долины, и потому люди из рода Фрейвида Огниво, жившие здесь, считались большими храбрецами. Но близость Великаньей долины служила усадьбе и защитой: враги добирались сюда редко. Кремнистый Склон квитты считали сердцем Медного Леса, и потому два вождя предстоящего похода, Ингвид Синеглазый с юга и Вигмар Лисица с севера, назначили свою встречу именно здесь.

Согласно уговору, каждый из них за зиму объехал свою половину Медного Леса, а Вигмар успел добраться даже до юго-восточных рубежей – как помнила усадьба Речной Туман. Каждого из них сопровождали преданные люди, и, когда все собрались, даже в просторной гриднице Кремнистого Склона оказалось мало свободного места. Здесь были и коренные жители Медного Леса, за последние два года забывшие о былой оторванности от большого мира, и те, кто встречался с фьяллями в бою, отступал перед захватчиками и в конце концов нашел пристанище вдали от побережий. Иные приехали по уговору, иные – сами, в поисках новостей. Слух о том, что где-то собирают войско, многих поднял с места. Приезжая то по одному, то вместе, люди постепенно заселяли гостевые дома усадьбы, наполняли ее разнообразными говорами Квиттингского Севера, Юга, Запада. Только с Квиттингского Востока никто не приехал. Целыми днями велись разговоры: кто как жил раньше, кто как воевал, кого из родни и друзей потерял. Страха перед фьяллями больше не ощущалось: за два года, прошедшие после начала войны, квитты опомнились от первых поражений и горячо желали отомстить, вернуть своему племени свободу, честь, возвратить захваченные и восстановить разоренные жилища.

Усадьба Кремнистый Склон сейчас принадлежала Асольву – побочному сыну Фрейвида, которого тот до своей смерти так и не успел узаконить, из-за чего Асольва теперь прозвали Непризнанным. Но за прошедшие годы он утвердился в своих правах, хоть и не вполне законных: других наследников у мятежного хёвдинга не осталось, а чужие не смели посягать на старинное владение, такой тесной и загадочной связью связанное с великаньим святилищем Стоячие Камни. Асольв с радостью принимал всякого: оживление в усадьбе казалось предвестием будущего оживления по всему Квиттингу.