Тикок провел вечер в дурном настроении. У него не было автомобиля, и жил он в небольшом домике вместе с Бэллом, который был вдовцом, сам Тикок влачил жалкое существование холостяка. Как только Бэлл явился домой, Тикок навалился на него:

— Теперь скажите вы мне, Бэлл… да, большое спасибо, большое спасибо, я пью только одну чашку и… нет, бутербродик с ветчиной, пожалуйста… да, теперь вы скажите, как это возможно! Этот молодчик из прерии, сын известного пьяницы, человек, который едва умеет читать и писать, говорит как адвокат! Что за выражения, что за обороты речи! В судах и тюрьмах он, очевидно, учился прилежнее, чем в нормальной школе.

— Школа жизни, Тикок. И вы можете гордиться, что попали к нему на прием.

— Ну, Бэлл, вы снова начинаете городить всякий вздор. Я думаю, ему все же не удастся вырыть мне яму из-за того, что я суду ничего не сказал о Буте и двенадцатом классе. Это же вообще не имело никакого отношения к краже.

— Как вообще Джо Кинг до этого докопался?

Тикок удивленно поднял свою склоненную над чашкой голову:

— Да, в этом вы правы. Как он вообще до этого докопался теперь, спустя семь лет!

В то время, когда в доме двух учителей происходил этот разговор, вечер в семействе Бут был отмечен неожиданным событием.

Мэри была выписана из госпиталя и делала свою работу, хотя спина у нее еще болела. Одно ребро было сломано, в другом была трещина. Гарольд тоже работал, не с великой радостью, но с той интенсивностью, какую предписывала ему отцовская строгость. Драка между детьми вызвала такой гнев старого Айзека, что в воздухе с тех пор так и висела опасность. Никто не был заинтересован в том, чтобы еще раз произошла семейная буря, и менее всего матушка Бут, которая была стиснута обстоятельствами со всех сторон, как человек между забором и лошадью. И вот что произошло в этот вечер.

Семья вся вместе сидела за обеденным столом. Здесь тоже не каждый день подавалось мясо или колбаса. Матушка Бут бросила тесто в кипящий жир и теперь раскладывала по тарелкам лапшу с жиром. Трапеза происходила в молчании. Отец семейства не любил разговоров за столом. Со времени крупной семейной ссоры и не чувствовалось потребности в разговорах. К тому же было ясно, что к зиме придется скот забивать, потому что огонь уничтожил слишком много лугов.

Когда поели и Гарольд уже был готов выйти из-за стола, отец сказал как бы между прочим:

— «Фольксваген» свой ты продай. Нам нужен на зиму корм. Имея деньги, мы прокормим на несколько голов больше.

Гарольд сделал робкую попытку спасти «Фольксваген».

— Лучше продать старый, «Студебеккер». Он все равно долго не протянет, и мы только позоримся перед людьми.

— Перед какими это людьми?! Автомобиль служит уже десять лет и прослужит еще десять. Всё, я сказал.

Гарольд замолк.

Тут послышался стук в дверь. Айзек Бут крикнул:

— Хэлло!

Вошел Джо Кинг.

Айзек сидел на своем стуле, как патриарх.

Гарольд поднялся. Он тотчас подумал о своих лживых показаниях, которыми чуть не довел Стоунхорна до гибели, и пытался установить, какое оружие было у его соседа и врага при себе на поясе, в сапоге или под курткой. Незваный гость, который, конечно, представлял себе, какое впечатление произвело его появление, оставался стоять между дверью и столом. Он сказал:

— Гарольд, ты койот и лжец! До пасхи ты признаешься и занесешь в протокол, что конверт с долларами, который ты по поручению мистера Тикока должен был взять из учительского стола двенадцатого класса и положить в ящик учительского стола седьмого класса, ты тайно подсунул на мое место. Мое место тебе было хорошо известно, ведь здесь лежала ручка с моими зарубками. Это знала вся школа, и ты знал тоже. Итак, я жду до пасхи, больше я не жду. я сказал, хау.

Джо Кинг повернулся, чтобы уйти. Он при этом оказался к Гарольду спиной. У Бута не было под рукой огнестрельного оружия. Но в ярости и в страхе, что он потеряет всякое уважение, что жизнь его превратится в сплошной кошмар, он бросил вслед Стоунхорну нож.

Стоунхорн рассчитывал на удар в спину и уже у двери так повернулся, что уклонился от удара. Он даже поймал нож, прежде чем тот воткнулся в дверь, и медленно пошел с ним назад к столу и к Гарольду.

— Не шевелись, — сказал он, — ведь я бросаю лучше, чем ты.

Пока Кинг подходил к столу, Айзек неподвижно сидел на своем стуле, не пошевелился и Гарольд. Кинг продолжал:

— Теперь ты получишь от меня четыре удара по роже, потому что ты лживый свидетель и подлец, ты позор для нашего племени. И сознавайся! Занеси свое подлое дело в протокол! Я даю тебе срок. Пасха — последний день.

Джо заткнул нож Гарольда себе за пояс, перемахнул через стол и со всего маха ударил Гарольда по скуле, по второй. Четыре удара покорно принял Гарольд, еле устояв на ногах. Лицо его сделалось багрово-красным.