Шрифт:
Чужак посмотрел на толпу молодежи в круге света — ораву молодняка навеселе и на взводе — и понял, что весь вечер играл краплеными картами.
— Так где здесь дураки, я не понял? — переспросил парень с угрозой.
И поскольку водолаз не отвечал, противник деловито взялся за карман его куртки, повис на нем всей тяжестью налитого спиртным тела и висел так, пока куртка не разорвалась, а сам он не упал в грязь.
Толпа засмеялась.
Парень весело поднялся на ноги, вскинул руки и раскланялся как победитель. Из толпы вылетела бутылка и угодила водолазу в глаз.
Юн отошел на опушку березняка, чтобы наблюдать происходящее оттуда. Владельцы лососевой фермы по очереди наскакивали на водолаза — наполовину в шутку, наполовину всерьез; толпа их подзуживала, страсти накалялись. Но тут появились Кари с Герд, а они за словом в карман не лезут. Водолаза отбили, и под плевки и улюлюканье зрителей обе пары припустили вниз по дороге.
Шум утих. Некоторое время обсуждали, где продолжить праздник. Парами и поодиночке люди отделялись от толпы и исчезали в темноте, тарахтели мотоциклы, с парковки одна за другой уезжали набитые машины. Наконец погасили свет, и за последним шатающимся участником гулянья захлопнулась дверь клуба.
Обычно Юну было любопытно, кто с кем ушел и кто отправился не домой, а в амбар или на сеновал, чтобы вписать новые тайные страницы в бесконечный кондуит укромной жизни острова. Но сегодня его это не интересовало. Он побрел через лес, по старой колее спустился к воде и вдоль моря пошел домой.
Против ожиданий там было пусто: странно, вообще-то жена Ханса по субботам не работает, и Элизабет обещала быть дома.
Юн включил видеокамеру и уселся на стул.
— Я виделся с водолазами,— сказал он.— Говорил с ними. Они напуганны.
Но он не уточнил, чем именно, а обрушился с попреками на некоторых, кому дома не сидится.
— Ты мне обещала! — повторял он.
Когда Юн умрет (что могло случиться в любой момент), этот видеоархив усилит муки совести его эгоистки-сестры, все годы ловко душившей их в зародыше.
Он находил все новые и новые слова, чтобы выразить свое одиночество, и жалость к себе сильнее сжимала горло. Юн разрыдался. Зеркало объектива отразило его взопревший лоб с прилипшими мокрыми волосами: измочаленный замухрышка, еще более жалкий, чем в самые тяжелые часы своей жизни.
— Я не пью больше лекарств,— выкрикивал он,— и ты знаешь, как это ужасно! Ты обещала помогать мне!
Юн разошелся и бушевал, пока его не сразила ужасная мысль: все, что он тут выкрикивает,— это правда, и он воистину самая жалкая тварь на этой мерзкой Божьей земле. Он убежал в свою комнату и включил музыку на полную громкость.
— Я еще ребенок,— кричал он,— я еще мал, но никто не хочет заботиться обо мне!
Он посмотрел на себя в зеркало. Парадная куртка? Смешно! Он стащил ее с себя и швырнул в шкаф. А эти брюки? Кто теперь носит такую дрянь?
Юн открыл окно.
— Пожалейте меня! — захлебываясь слезами, прокричал он в темноту.— Пожалейте!
И стало легче.
Он закрыл окно, приглушил музыку и сел на стул, совершенно опустошенный.
— Псих я,– признался он самому себе и покосился на зеркало, сконфузившись.
Проверил, не хочет ли он женщину. Обычно после праздников у него всегда возникало разнузданное желание. Но нет — сегодня нет.
Юн улыбнулся.
4
В конце сентября, утром, в первый свой рабочий день Юн вышел из дому, отправляясь на озеро Лангеванн. Промозглый холод пробирал до костей. Солнце просвечивало сквозь дымку, как желток в яичнице. Ветра не было, на востоке лежало мертвое море. Первый снег белел, как плесень, в зазоре между горами и темно-синим небом и хрустел под ногами.
Когда Юн пришел, водолазы уже работали. Они стояли в воде, склонившись над концом черной пластиковой трубы, один со сварочным аппаратом, второй с разводным ключом и муфтой в руках. В гидрокостюме был только Пол.
На берегу гудел компрессор, из вагончика пахло свежим кофе, по траве были раскиданы инструменты и вещи, лежали бетонные грузила и муфты, громоздилась гора новых труб, чернело кострище. Юн вошел в воду и присел на борт лодки.
Крысястый заметил его первым.
— Ты? — удивился он.
Юн развел руками. Водолазы в недоумении переглянулись. Крысястый пошлепал к нему по воде, ключ у него в руке блестел, как оружие. Юн встал.
— Я пришел работать,— сказал он.— Трубы буду резать.
— Ничего ты не будешь делать. Глаза б мои тебя не видели. Марш домой!
Юн не тронулся с места.
— Я серьезно,— продолжал водолаз.— Пусть пришлют
другого.
— Других нет. Только я.
— Что за чушь! На острове полно безработных парней.
Он раскраснелся от возбуждения. Вокруг глаза еще заметна была желтизна от синяка, да и отек над верхней губой не спал. Юн смиренно глядел в землю, лишь бы не испортить все дело.