— Нет. А там что-то есть для меня?

Он спустился вниз, вынул кассету из видика и сунул ее на полку к остальным. Корешок к корешку, здесь стояли почти два года его жизни, в основном — обращения к отсутствующей Элизабет: просьбы, мягкие увещевания, брань. Она никогда их не смотрит.

Юн оделся и пошел на кухню.

— Чудесные гуси,— сказала она, дотронулась пальцем до крыла и вздрогнула.— Наверно, надо их в сарае повесить?

Больше всего Юн не любил изменений едва заметных, медленного ползучего перерождения, устаревания, эрозии, как это называется в красочных книгах о природе,— она обнаруживает себя слишком поздно, когда ничего уже нельзя вернуть назад. Вот как эти планы с переездом. Всего один отпуск на юге пробудил у нее фантазии о другом мире, где и климат получше, а то тут слишком, видите ли, холодно, полгода ночь и дождь без конца… «К тому же,— произнесла она, и в ее голосе зазвучали «политические» нотки,— демографическая ситуация хуже некуда». Это во времена их детства тутлроцветали и рыбная ловля, и охота, и сельское хозяйство, а теперь на острове застой и упадок, казна муниципалитета пуста. Даже прокладка нового водопровода не пробудила оптимизма у местных жителей.

Он отнес птиц в сарай, сел к столу и, пока сестра болтала о мужчинах и о любви, разглядывал ее. На белой коже вокруг глаз заметны гусиные лапки морщин, тоже эрозия. Ночи с Хансом это то еще удовольствие. Все, вероятно, перемежается тяжелыми разговорами о разводе, о сквалыге жене — как она одна без него проживет — и о детях, их вон уже четверо… Да и в остальном мир устроен не так, как хочет Элизабет, но при этом он упорно отвергает все ее попытки улучшить жизнь: народ несведущ или обманут, не понимает собственного блага. «И со мной та же морока,— тут же по привычке подумал Юн.— Ей и меня надо тащить».

— Мне пора замуж,— сказала она,— что тут притворяться. Иначе я скоро стану мегерой. Буду раздражаться по мелочам, на всех бросаться. Тебе этого хочется? Вот и мне нет.

Юн очень не любил, когда у Элизабет такое настроение. И разговоров таких тоже терпеть не мог.

— Я хочу кофе,— заявил он, зная, что после таких ночей, как сегодняшняя, она готова выполнить любой его каприз. И отодвинул тарелку.

В другое время она бы заартачилась и затеяла долгую перепалку о том, кому что надлежит делать по дому. Юн делал только то, что ему нравилось, тогда как сестра весьма заботилась об исполнении «обязанностей», к которым относилась и его обязанность варить себе кофе. Тем более что Элизабет кофе не пила, а вела здоровый образ жизни: травяные чаи, теплое молоко… Но варить настоящий кофе Юн не умел — в отсутствие сестры он довольствовался кипятком и растворимым порошком,— а учиться не желал: ему хотелось, чтобы она сама варила ему кофе, как раньше это делала мама.

Элизабет занялась кофе.

Саднило ушибленное колено, тело ломило от быстрого бега, и не оставляло чувство, что кто-то пытается докричаться до него с опушки, сообщить ему неприятное, но крайне важное известие, а он не в силах постичь его смысл. И, пока Элизабет нарезала пироги и расставляла чашки, Юн на минутку поднялся в мамину комнату, где все оставалось таким же, как при ней. Но воспоминания не успокоили его и не помогли найти ответ — они были слишком старыми, из другой жизни.

— Я думаю все-таки согласиться на эту работу у водолазов,— заявил он, спустившись в кухню.

Дорожные службы собирались разрезать старые трубы, когда их достанут со дна озера Лангеванн, и приспособить под водостоки. Местный инженер уже давно искал человека для этого, и Элизабет вынимала из Юна душу, чтобы он взялся за эту работу — все равно без дела болтается.

— Ты серьезно?

— Ну конечно.

— Отлично. Ты сам пойдешь к Римстаду договариваться или мне зайти?

— Я сам.

Она взглянула на него:

— Боишься?

Вопрос был не случаен: Юн боялся всего нового.

— Есть немного.

— Это не страшно.

— Нет.

— Зато ты хоть немного с людьми пообщаешься.

— Да уж.

Людей он не выносил. А у него между тем все равно было три друга, и эти хлопоты утомляли Юна. Помимо сестры еще их сосед Карл — Юн жил у него, пока Элизабет училась в институте. И старик Нильс, обретающийся на ближайшем к северу хуторе вместе со своей третьей женой, малышкой Мартой. Дедов друг детства и юности, а потом его неизменный напарник на рыбном промысле. Мальчишкой Юн каждый день забегал к нему — послушать его невероятные байки. Но маразм так безжалостно потравил старческие мозги, что теперь Нильс совсем как дурковатый ребенок и даже работать почти не может, в лучшем случае лодку просмолит или сеть починит, да и то инструмент приходилось вкладывать ему в руки.

Юн обычно поднимал Нильса из-за стола и вел его вниз, к морю. Здесь они могли посидеть на камнях, подставив лица ветру, а если штормило, до них долетали и брызги. Тропинка петляла по довольно крутому обрыву, надо было преодолеть и мостик; но старик часто ходил здесь прежде и, повинуясь указующему персту Юна, упиравшемуся ему в ребро, всегда спускался вниз целым и невредимым. Там Юн снимал с него шапку и, пока Нильс садился, клал ее на камень, под тощий зад. Ветер ерошил сухую солому на голове, и счастливая улыбка появлялась на безжизненном лице.

— Чайка! — мог сказать старик с таким удивлением, словно эта пернатая тварь впервые появилась в мире здесь и сегодня.

— Это не чайка,— ответил тогда Юн,— это кулик.

— Кулик,— повторило эхо.

Зачем Юн делал все это, если ни баек, ни общения давным-давно не было? По привычке. Потому что его хвалили в поселке — считали доброй душой, да и самому иногда приятно позаботиться о другом дурне. Была и еще одна причина.

Странная штука жизнь, думал он иногда. От восьмидесяти прожитых лет не осталось ничего, кроме пустых извилин в никчемной скорлупе. Эта мысль и огорчала, и ободряла его, она объясняла суть жизни, Юн словно заглядывал далеко вперед, на тот берег, и видел, что нет там ничего, а все, чем жили, к чему стремились на пути туда,— бессмысленно и напрасно.