Нараставший гнев короля сдерживало удивление, не покидавшее его с той минуты, как он услышал имя молодого человека, хлопотавшего за Луизу.

— Понбриан, — задумчиво прошептал он, — и снова Фуке…

Наконец он дал волю своему неистовству.

— Страх! Они будут трепетать передо мной! — процедил король сквозь зубы, выходя из ванной комнаты под тревожными взглядами прислуги, недоумевавшей, отчего Людовик XIV впал в неистовство. — Я их всех раздавлю! Я — король и не нуждаюсь ни в советах, ни в помощи, ни в поддержке!

От ярости на глазах у него выступили слезы.

— Своим присутствием они только унижают меня, все унижают!

Ему так недоставало крестного. Даже образ матери казался ему живым воплощением угрозы его власти.

— Неужели я так и остался жалким юнцом? Почему она считает, будто должна открывать мне на все глаза? Она советует, а суперинтендант меж тем строит козни! К черту приближенных! Я — король!

Заметив, что он говорит уже в полный голос, король метнул испепеляющий взгляд на своего первого камердинера.

— Одевай меня! — резко приказал он. — И пусть разыщут Кольбера, немедленно!

Король кипел от гнева. Он метался по кабинету, срывая злость на герцоге Орлеанском.

— Сударь, имейте в виду, я не намерен терпеть, чтобы при французском дворе плели заговоры и строили козни! Времена, когда все кому не лень подсиживали ближних в коридорах этого дворца, канули в Лету. Вы хорошо меня слышите? Канули в Лету! — вскричал Людовик XIV. — Это относится и к принцам крови!

— Но…

— Никаких «но»! Кто вы такой, чтобы покушаться на моих ближних? Вы подданный королевства, как и любой другой, и я требую от вас, как и от всех, безоговорочного повиновения и точно такого же почтения к себе, иначе… — пригрозил король, в злобе схватив брата за кружевной воротник сорочки и притянув к себе.

Герцог Орлеанский побледнел.

— Запомните раз и навсегда, — продолжал государь, отпустив брата, — покусившись на Луизу де Лавальер, вы посягнули на меня. А глумиться надо мной значит угрожать государству. Чтобы добиться своего и скрыть свою причастность, вы прибегли к помощи Олимпии Манчини, вложив ей в руку орудие зла!

— Но… — снова попытался робко оправдаться герцог Орлеанский.

— Перестаньте перебивать меня по каждому поводу, сударь брат мой! — отрезал король. — Сведения, представленные королеве-матери, полностью подтверждаются данными, полученными в ходе дознания, которое по моему приказу провел Кольбер. Вы напрасно думали, будто из добрых чувств к племянницам кардинала я закрою глаза на ваше злодеяние. Олимпия сто раз заслуживает смерти. Однако из уважения к моему крестному я решил оказать ей милость и всего лишь отправить в ссылку. Она сегодня же отбудет в провинцию, чтобы молиться за упокой души кардинала и весь остаток своих дней вымаливать себе прощение у Господа.

Филипп Орлеанский не проронил ни звука — съежившись, вобрав голову в плечи, он с тревогой ждал, какой приговор вынесут ему.

— Что же касается вас, сударь, я даю вам последнюю возможность оправдаться в моих глазах и показать себя достойным наследия нашего отца. Вы, как и было договорено, женитесь на Генриетте Английской и уймете свой порочный нрав, чтобы впредь не досаждать нашей матери. Кроме того, вы решительно избавитесь от своей безудержной страсти к заговорам и козням!

Людовик XIV раздраженно махнул рукой в знак того, что разговор закончен.

Герцог Орлеанский, не посмевший проронить ни слова в ответ, покинул комнату. В конце концов, для него все обошлось, и он дал себе зарок отныне и впредь держаться подальше от любого, кто вздумает вовлечь его в какую бы то ни было интригу.

— Позвать Кольбера! — воскликнул Людовик XIV, вернувшись к рабочему столу и взяв в руки заранее приготовленное письмо.

— Кольбер, — грозно приказал король, когда в кабинет, раскланиваясь до земли, вошел интендант, — вы немедленно уведомите Олимпию Манчини о решениях, изложенных в этом письме. И вы же самолично проследите за безотлагательным исполнением моих приказов. Ей надлежит покинуть Париж еще до наступления ночи. Понятно?

— Будет исполнено, сир, — ответил Кольбер, сгорая от нетерпения ознакомиться с содержанием письма.

Выйдя из кабинета короля, Кольбер остановился в коридоре возле подсвечника, пробежал глазами бумагу, предписывавшую меру наказания для Олимпии, и спешно направился в другое крыло дворца, где помещались покои главной управительницы свиты королевы-матери. За резной деревянной дверью он услышал, как девица плачет навзрыд. «Видимо, герцог Орлеанский уже сообщил ей, что ее ждет», — решил Кольбер, проходя в гостиную. Увидев его, Олимпия воскликнула: