– Поменьше всяких занятий, побольше отдыхать. Пускай твой Режущий Бивень попроворнее вертится… И побольше разнообразной еды. Всякой разной. Орехи, мёд, ячмень.

– А сурки годятся?

– И сурки тоже, конечно. Особенно когда кости болят, поясница или голова.

– А убитые сурчата?

– Сурчата? – Сквалыга наморщила тонкие брови, размеров мышиного хвостика. – Не понимаю. Кем убитые? Чёрная Ива всерьёз говорит? – она подозрительно сощурила глаза и вновь прыснула смехом. Но не по-настоящему. Чёрная Ива вдруг обнаружила, что Сквалыга смеётся не по-настоящему, а как-то не так, по-другому. И та, словно почувствовала разоблачение, прекратила смеяться, грусть скользнула в глазах, Чёрная Ива готова поспорить, настоящая грусть. Ей стало чуточку странно и непонятно. Почему эта грусть? Почему?

– Может, просто Чёрная Ива переела мамоны, как и все?.. Да, что-то не так у нас, Чёрная Ива, - теперь уже у Сквалыги и голос стал грустным, больше она не таится. – Скорей бы уж оргии. Хоть там отдохнём.

Оргии? Чёрная Ива про это совсем и не думала. Она печально улыбается. Нет, ничего не изменится. Ничего. Но Сквалыга не замечает её улыбки. Самой себе говорит. Саму себя убеждает:

«А хорошо, что у людей есть оргии. Из-за этого мужья не обижают своих жён. Особенно перед оргиями не обижают, очень стараются. А то вот обидел Пёстрый Фазан Сквалыгу - и она ему отомстит. Может, и не хочется ей ни к кому уходить, а вот специально уйдёт на два дня, чтоб муж помнил, чтоб больше ценил». «На два дня не уйдёшь», - почему-то захотелось прервать Чёрной Иве, но только мелькнуло такое желание и сразу же спряталось. Пускай говорит подруга. Пусть выговорится. Ей нетрудно послушать.

«…А ведь если б не было оргий, муж бы относился к жене, как к своему копью, как к своей вещи. Моё, мол, что хочу, то и делаю. Никто другой не посмеет притронуться… А вот наступают деньки, когда любой может притронуться, когда женщина может проверить: а вдруг с другим лучше, чем с мужем…»

Заговорилась совсем Сквалыга. Чёрная Ива махнула рукой, улыбнулась деланно и зашагала вперёд.

Женщины намного её обогнали, покуда она прохлаждалась. Их мешки были уже почти полны колосьев, она единственная отставала. И немного Сквалыга.

Ей помогли наполнить мешок, одолели всем миром, и когда солнце прошло уже почти две трети своей небесной дуги, они отправились назад, утомлённые, но весёлые.

Чёрная Ива шла последней. Тоже пыталась шутить, откликалась на прибаутки – и всё равно, в сторонке, думала о чём-то своём. Будто внутри её головы сидел кто-то ещё, совсем маленький, как та, чьей неудавшейся попытки она не помнила. И эти сторонние мысли мерцали так призрачно, словно далёкие звёзды туманной ночью, так призрачно, что она не могла за них ухватиться. Только знала, что размышляет совсем не о том, над чем хохочет со всеми вместе. Совсем не о том. Но о чём?..

Грустно ей было. Грустно гляделось по сторонам, грустно чувствовалось. Что-то чувствовалось. Что-то щемящее, что-то такое… Не могла она высказать, что. Не понимала сама. Только грустно ей было. Совсем.

Войдя в стойбище, стали все расходиться по своим чумам, и она направилась к своему с мешком на взмокшей спине. Она думала, как сейчас сбросит мешок и первым делом отправится на реку, искупаться, вместе с Режущим Бивнем, если он дома, у своего очага, или с другими, если его в чуме нет. С теми, кто дожидается. Ведь кто-то мог её дожидаться, кто-нибудь мог, и она даже подозревала, кто… Она подумала об этом – и опять о чём-то ещё, неуловимом, побочном, но очень тревожащем. Очень.

На земле играли дети. Они прорыли палками длинную канаву, в которую даже принесли воды, и вода сочилась на дне этой детской реки. Чёрная Ива сначала хотела её обойти, сделать несколько лишних шагов – но надоевший мешок нудно скребал горящую спину, и она поленилась обходить детскую реку, она её переступила с виноватой улыбкой, она не ожидала, что маленький мальчик, один из копателей, придёт в ярость.

А маленький мальчик ударился в слёзы и начал кричать:

– Какая ты вредная! Вредная! Вредная!

Она остановилась, сбросила свой мешок. Она хотела сказать крикуну ласковых слов и одарить колосками ячменя – но он неистово сжал свои хлипкие кулачки и готов был кинуться драться. Ей казалось, будто она всё ещё спит на солнцепёке, её голова перегрелась и впустила в нутро кошмарный сон. Кошмарный, кошмарный, кошмарный. Ей так казалось, а мальчик кричал и махал кулачками, остальные дети смотрели в недоумении, не понимая, что происходит, как и она. И ей захотелось поскорее прервать этот сон. Она схватила под мышку противный мешок и бросилась прочь, рассыпая колосья, устилая дорогу жёлто-зелёными метёлками ячменя.

Она ворвалась в свой чум и бросилась на лежанку. Её мужа не было в этом дурном сне. Её голова раскалывалась пополам, как будто в оба уха вбили острые колья. А потом ей привиделась мать с ежевичным лицом. Кислым-кислым.

Она обхватила ладонью глаза и попыталась уснуть. Или, наоборот, проснуться.

Где-то над стойбищем очумело каркали вороны.

****

Маковый Лепесток поправила рукой волосы и непринуждённо оглянулась. Из-за куста тут же вышел охотник с обритой чёрной головой и как будто бы улыбнулся. Зловещая получилась улыбка. Маковому Лепестку стало не по себе. Этот мрачный охотник слишком часто встречается ей. Даже теперь. У него колючие маленькие глаза, у этого Угрюмого Носорога, и противная щетина на щёках. Хотя в трауре кто выглядит лучше? Но всё равно он ей не нравится, как бы ни улыбался.