Примятости обвели её вокруг кустов, и она вышла на просторное поле, изрытое ямами нор. Здесь она остановилась. Возле самой большой норы вились жирные мухи, возле маленькой ямки рядом с большой норой. Уборная сурков. Туда приближаться ей незачем. Получалось, волк был вполне настоящий. Зачем оборотню интересоваться сурками? И тогда, раньше, он шёл не к ней, а проведать полёвок. Наверное. И это даже хорошо. Раз здесь бродит волк, значит, львов нет поблизости, потому что волки не любят львов, как и женщины.

Чёрная Ива присела на новом месте. Странно гудела её голова. Может быть, просто перегрелась на солнце, может быть – и всё же она не понимала, почему ей снова не по себе, почему так хочется завалиться в траву и ни о чём не вспоминать, совсем ни о чём. Особенно о матери.

Она сняла свою короткую юбку из мягкой замши и накрыла ею голову. Теперь она была полностью голой, как беззащитная девочка. Только крохотный материнский оберег болтался где-то на шее на тонком шнурке. Именно сегодня она его нацепила вместо бус, достала из короба. Она глядела на свои гладкие тёмные от загара ноги и выше глядела на заросший светлым пухом копьевидный холмик любви, который так манит её ненасытного мужа – красивый, конечно, холмик, ей самой нравится, когда-то и она из-под такого же вышла, не она, а её тело. И она сумрачно улыбнулась. Говорят, будто есть щель между мирами. У всякой женщины своя щель. Или щелочка, как любовно её называют мужчины. Проходя между мужскими мирами, всё равно выйдешь наружу через женскую щель. Она устало закрыла глаза – и ей тут же привиделась мать. Серое сморщенное лицо, отвислые дряблые груди, кислая улыбка. «Как быстро люди стареют», – непрестанно повторяла ей мать. – «Почему же так быстро? Ну почему?» И дальше неслись знакомые рассуждения про то, как все старики говорят, будто раньше люди жили счастливо. Так счастливо, что даже не подозревали о горе. Мать всплескивала руками: «Ведь я чувствую себя старой. Почему же я старая? Как я постарела? Зачем?»

Чёрная Ива открыла глаза, коснулась ладонями своих крепких грудей. Упругих, как ствол берёзы, наполненный соками. Что за дело ей до какой-то там старости, разве это с ней приключится? С кем-то другим. Она удерёт.

Что-то кольнуло сбоку выше колена и зачесалось. Взгляд Чёрной Ивы упал на еле приметную красную метку в виде высоко поднятых крыльев летящей птицы. Она почесала зудящую птицу а затем как бы прихлопнула ладонью. Заставила замолчать. Эта метка осталась у неё от рождения. Даже раньше. От прежней жизни. Перед ней умерла сестра, едва обретя душу. Люди в подобных случаях обычно проводят красной охрой на ноге умершего младенца специальный знак, чтобы удостовериться, что его душа не обиделась, что вскорости вновь вернётся. Солнце сделало оборот – и вернулась она, принеся с собой знак. Та, кто стала после Чёрной Ивой. На её ноге от рождения оказалась красная метка, чему никто и не удивлялся. Только мать много раз об этом ей говорила. А она всё равно не помнит ту, прежнюю. Ту попытку не помнит. Лишь эту.

Чёрная Ива и не заметила, как глаза её снова закрылись, сами собою. Она опять их раскрыла, потому что не спать же пришла, потому что, наверное, пора ей идти за ячменем, покуда выдалась погода, медлить нельзя, пора – но она не успела подняться. Она увидела неподалёку крупного жирного сурка и замерла.

Жирный сурок вёл себя необычно. Принюхивался, приглядывался, обходил норы, словно чужой. Тёрся пухлыми щеками о землю. Почему же тогда хозяин не изгонит чужака? Вот один вылез навстречу, обнюхал – и удалился. И другой тоже. А тот, который словно чужой, опять что-то вынюхивает. Будто новый вождь знакомится с владениями. Присел в уборной, напрягся. И так увлёкся, что даже не чувствует потного запаха женщины. Не берёт во внимание.

Чёрная Ива отвлеклась от своих наблюдений и подумала о сурчином мясе. Жирном, сочном. Схожим с мясом мамонта и мясом полёвки. Ведь и сурки едят ячмень. Объедаются. А Чёрная Ива – пожалуй бы – съела сурка. Она едва не рассмеялась от такой мысли, неужели она становится обжорой, ей уже хочется другого мяса, не мамоны. Другого… Так она станет толстой подобно старухам.

Громкий визг оторвал её думы от мяса, вернул к сурку. Кажется, это и вправду был новый вождь. Потому что он обнаружил детёныша и схватил беднягу за горло своими длинными и острыми резцами. Чёрная Ива негодующе вскочила – но было уже поздно. Жирный сурок, конечно, улизнул, а окровавленный детёныш, размером чуть больше отъевшейся крысы, остался на месте. И когда Чёрная Ива к нему подошла, тот уже почти не дышал.

Она взяла умирающего на руки, хотела погладить, запачкалась кровью – а он испустил дух у неё на руках. И она теперь не знала, что с ним делать дальше. Она вернулась с сурчонком к тому месту, где раньше сидела. Наверное, бесполезно нести его в стойбище. Сколько тут нежного детского мяса? Крохи. Хотя ей одной. Ведь её муж, охотник, не может даже притрагиваться к зверю, убитому своими. Запрет. Женщина может притрагиваться и может даже поедать. Женщины довольно часто и с большой охотой едят весной оленей, убитых другими оленями из-за оленух или зубров, убитых другими зубрами из-за зубрих, или медведей. Но детёныш сурка, убитый взрослым сурком – это ведь нечто другое, она даже не знает, как в таких случаях надлежит поступать. Она, наверное, спросит у женщин. Вдруг всё же нельзя это кушать, вдруг – запрет? Женщина и детёныш – между ними всегда присутствует связь. Потому Чёрная Ива расстроилась. Сколько непостижимого! Многие запреты и обряды совсем непонятны, в какую сторону их толковать и почему они даны. Те, кто ведают, говорят, что это – щит. Щит против того, с чем обычному человеку незачем связываться. Если в щите появляется трещина, то через трещину хлынет то, с чем не справишься. Она запуталась!

Чёрная Ива положила сурчонка на землю, надела обратно юбку. Всё равно ей было страшно. Опять её охватила мелкая зыбкая дрожь. До неё вдруг дошло, что она уже совершила ошибку. Раз она убитого взяла, раз она его пожалела – значит, она его уже как бы и съела. Всамделишно съела. Подхватила его слабость. И если это запрет, её ожидают несчастья. Лучше и не говорить ничего другим женщинам, не вызывать пересуды и опасения. Просто затолкать трупик ногой под кусты, забрать свой мешок и уйти.

Она вытерла кровь на руках и повернулась, чтоб уходить, но только теперь заметила идущую к ней Сквалыгу.

– Где пропала Чёрная Ива? Что-то случилось?

Чёрная Ива не дрогнула:

– Нет, ничего… Ничего. Как раз возвращаюсь.

К счастью, Сквалыга не стала заглядывать под кусты. Не такая досужая. Или подумала, что она оправлялась, или – мало ли что… Чёрной Иве всё же хотелось как-нибудь выведать о запретах, порасспросить словно бы ненароком – и она поскорее спросила другое. Совсем другое:

– Когда в животе появляется тяжесть… Как тогда быть?

Сквалыга остановилась, внимательно посмотрела в её глаза и рассмеялась: