— Это одни фантазии, мой друг. Денег у нас нет и никогда не будет. Но даже будь мы богаты, то это был бы страшный риск брать чужого ребенка. Я тоже думаю, что тут есть тайна, и ради малютки хотела бы, чтобы она раскрылась. Но это не наша забота, у нас и своих довольно.

— Ах, мама, что вы говорите! Неужели, если человек беден, он должен быть эгоистом? — проговорила Диана с упреком.

— Что делать, мой друг! Так всегда бывает. Бедному впору думать только о себе. Правда, ты составляешь исключение: больше думаешь о других, чем о себе. У тебя это выражается в каждой мелочи. Ну хоть бы с этой птицей: по правде говоря, мадам Журдан была обязана заплатить тебе за нее, а не навязывать ее.

— Но, мама, чем же она виновата? Она не смогла ее продать. С моей стороны было бы несправедливо вводить ее в убытки. Не ее вина, что птица не пошла. Она ведь не просила меня работать над новой моделью. Что же делать, если мне не удалось!

— Тебе удалось, Диана, в том-то и дело. Работа превосходная, птица, как живая.

— Мадам Журдан сказала, что ее покупателям не нравится клюв. Шею тоже находят слишком длинной, — робко заметила Диана.

— Это только доказывает, как мало они смыслят. Это порода журавля, и шея вовсе не длинна, — отозвалась мать сердито. — Вот уж правда, на всех не угодишь!

— Я решила больше не браться за новые модели. Буду мастерить своих уток да канареек, довольно с меня.

— Я говорила это с самого начала. Я всегда находила, что ты слишком честолюбива, Диана, — не унималась старуха.

— Ваша правда, мама: я была слишком честолюбива, — поспешила согласиться та.

Прошло около года с того дня, как мадам Жозен перебралась на улицу Добрых Детей. В одно августовское утро, когда тетя Модя сидела в своей молочной, погруженная в тайну изготовления сливочного сыра и масла, вошел Пэшу и, положив перед ней маленький бумажный сверток, сказал, чтобы она его развернула.

— Сию минуту, — ответила тетя Модя, приветливо улыбаясь мужу. — Дай мне только залить форму и вымыть руки.

Пэшу молча кивнул и принялся расхаживать по комнате, заглядывая в кринки с молоком и тихонько насвистывая. Потом ему надоело ждать, он развернул сверток и подал жене прелестные дамские часики с изящной золотой цепочкой. Тетя Модя так и ахнула от удивления.

— Где ты достал такую прелесть?! — воскликнула она и, обтерев руки, взяла часы и принялась их рассматривать.

Часы были синие, эмалевые. Одна сторона их была украшена гирляндой с бриллиантовой веткой посредине, а на другой были выгравированы инициалы J.C. в виде изящной монограммы.

— J.C.! Да ведь этими самыми буквами помечено белье маленькой леди Джейн?! — воскликнула тетя Модя. — Где ты добыл эти часы? Чьи они?

— Мои, — ответил муж, посмеиваясь. Он стоял перед женой, заложив большие пальцы в проймы жилета и продолжая насвистывать. На недоверчивый взгляд тети Моди он хладнокровно повторил: — Говорят тебя, мои: я их купил.

— Странно! Такие изящные часики и без футляра, в какой-то старой газете… — недоумевала тетя Модя. — Где ты мог их купить?

— Я купил их в полицейском суде.

— В полицейском суде! — повторила тетя Модя, окончательно сбитая с толку. — У кого же?

— У Раста Жозена.

Несколько секунд тетя Модя пристально смотрела на мужа и наконец торжественно произнесла:

— Я говорила тебе!

— Что ты мне говорила? — переспросил он с задорной улыбкой.

— Как что? Что все эти вещи, конечно, в том числе и эти часы, — словом, все вещи, помеченные буквами J.C., — краденые. Они принадлежат девочке, и она вовсе не родня Жозенам.

— Потише, жена, потише.

— Почему Раст очутился в полицейском суде?

— Он был арестован по подозрению, но вина его не доказана.

— По подозрению в краже этих часов?

— Нет, по другому делу. Но то, что при нем были найдены часы, послужило уликой против него. Странно, что именно я купил эти часы. Право, точно судьба! Я случайно проходил мимо суда, заглянул во двор и увидел Раста в числе арестантов. Меня это заинтересовало, и я зашел узнать, в чем дело. Оказывается, его арестовали по подозрению в принадлежности к шайке воров, обокравшей несколько ювелирных магазинов. Прямых улик против него не оказалось, но часы показались судье подозрительными. Он спросил Раста, откуда тот их взял, и негодяй сказал, что это часы его покойной кузины, которая, умирая, оставила их его матери, а та подарила ему. «А как звали вашу кузину?» — спросил судья. Вот тут-то и вышла заковыка. Раст сказал, что ее звали Клара Жозен, а судья посмотрел на часы и говорит: «Мне кажется, что тут буква J стоит первой. Не угодно ли взглянуть?» — и передал часы клерку и другим. Те подтвердили, что действительно порядок букв J.C., а не C.J. А этот бездельник стоит и улыбается, точно не о нем речь! Одет франтом, рожа нахальная — вылитый отец! Как теперь помню Андрея Жозена: большой руки негодяй был покойник…

— Что же, так и не добились, где он взял часы? — спросила тетя Модя.

— Нет, но все-таки судья приговорил Раста к тридцатидневному заключению в приходской тюрьме как подозрительную личность.

— Возмутительно мягкий приговор! — произнесла с негодованием тетя Модя.

— Да ведь говорят тебе, прямых улик не было, — продолжал Пэшу. — Спасибо и за то, что хоть месяц отсидит. Ну так слушай, как это вышло, что я купил часы. Стоит он и болтает с другими арестантами. Слышу — торгуются, один дает ему пятьдесят долларов. «За кого ты меня принимаешь? — спрашивает Раст. — Положим, деньги мне нужны, но я не так глуп, чтобы отдать дорогую вещь за такую цену». И спрятал часы в карман. Тогда другой предлагает шестьдесят долларов. Раст не берет. Вот тут-то я и подошел. «Позвольте, — говорю, — взглянуть на ваши часы; если они мне понравятся, я, может быть, и куплю». А сам стараюсь говорить как можно спокойнее, потому что боюсь, как бы он не заметил, что мне очень хочется приобрести эту вещь. Он подал мне часы, и хотя притворился равнодушным, я отлично видел, что ему не терпится сбыть их. Я посмотрел и сказал: «Часы недурны; пожалуй, я дам за них семьдесят пять долларов». — «Ишь ты, сенная труха!» Это он за мою блузу обозвал меня сенной трухой, — заметил Пэшу и виновато улыбнулся.