Шрифт:
Разумеется, Ольга Семеновна не могла вытерпеть такой постановки вопроса, а потому, поджав бледные губки, с достоинством ответила:
– А никто не знает, потому что там почитай уже года два никто не живет.
– Ага! Не живет! – встряла Наталья Александровна с девятого этажа, которая относилась ко мне все-таки получше.
– Да ладно... – Я легонько отмахнулась от них рукой, на которой и в этот день не было надето ни браслета, ни кольца: мол, хорош шутить.
– Да ты чё, забыла, Тонечка, – опять перехватила инициативу Ольга Семеновна, – там же жил этот ханурик... как его...
– Шурка! – подсказала ей Наталья Александровна.
– Ага! Шурка! А как, значит, он помер, квартира так и стоит, значит, пустая, ждет его племянника. Он как школу закончит, так в Питер и нагрянет! Поступать, значит, будет в институт или там... колледж какой... шут его знает...
– Шурка? – переспросила я.
– Ага! Шурка!
– Какой еще Шурка, если в этой квартире жила тетя Таня Щукина, которая как раз и обменялась с Надеждой Валентиновной! – не могла не удивиться я.
На крыльце все притихли, поглядывая на своих лидеров Ольгу Семеновну с Натальей Александровной и не смея выступить со своими соображениями вперед них.
Ольга Семеновна подняла воротник яркой молодежной курточки, будто бы продрогла, и заявила, глядя куда-то вбок:
– Вот я всегда говорила, что женщинам нельзя так долго не выходить замуж, потому что в их организмах начинаются необратимые изменения!
– Это вы обо мне? – еще больше удивилась я.
– Нет... это я так... вообще... Ты, Тонечка, слишком много работаешь и совсем себя не бережешь!
– То есть вы намекаете на то, что я несколько повредилась в уме?!
– Я этого не говорила, а только... никакой Надежды Валентиновны в 129-й квартире отродясь не проживало!
– Не проживало? – обратилась я к самой невинной старушке Нениле Федоровне, которая никогда не зарилась на молодежные курточки, а всегда ходила в одной и той же серой вязаной кофте с большими карманами.
– Не проживало... – попугаем повторила она и тут же засунула тощенькие кулачки в необъятные карманы своей кофты.
– Ага, – кивнула я. – И вы никогда не видели, как в наш подъезд входил огромный черноволосый мужчина?
Ненила Федоровна испуганно зажмурилась, и Наталья Александровна успела ответить вперед своей подруги:
– Черноволосых, милая моя, пруд пруди! Всех и не упомнишь! Мало ли кто к кому ходит!
– Этого мужчину вы обязательно запомнили бы, потому что у него очень нестандартная внешность, – все еще хваталась за соломинку я.
– Значит, не проходил, раз не запомнили, – опять перехватила инициативу Ольга Семеновна.
Я медленно развернулась и пошла к подъезду. Ольге Семеновне, видимо, очень хотелось поговорить со мной подольше, как со свежим человеком, и она послала мне в спину:
– И вообще никто с нестандартной внешностью не проходил!
Ситуация до боли напоминала эпизод из старой киносказки о Золушке:
« – Нет, не проходила, Ваше Величество! И никто не проходил!
– Чего ж тогда расспрашивали, идиоты?
– А из интересу, Ваше Величество! Из интересу!»
Незнакомая принцесса из сказки обернулась бедной замарашкой. Кем же обернулся Феликс Плещеев?
Бесконечно размешивая на собственной кухне сахар в насмерть остывшем чае, я вдруг задалась классическим вопросом: «А был ли мальчик?» Если взять да и на минуту поверить завсегдатаям «золотого» крыльца, то получается, что они никогда не видели Феликса, и, кроме меня, его вообще никто и никогда не видел. У меня нет подруг, с которыми я могла бы познакомить своего нового возлюбленного или хотя бы «похвастать им издалека». Даже Леночке Кузовковой я сказала не конкретно о Феликсе Плещееве, а о некоем мужчине вообще. Чуткий Мастоцкий сам догадался, что я в очередной раз влюбилась, но никогда не видел меня с Феликсом. Плещеев никогда не встречал меня с работы, мы не ходили с ним на корпоративную вечеринку нашего отдела по поводу удачно выполненного заказа. Он даже никогда не звонил мне на работу. Никто из сотрудников никогда не слышал его удивительно низкого голоса. В свою очередь, Феликс не знакомил меня со своими друзьями, приятелями или родными. Исключение составляла Надежда Валентиновна, с которой я познакомилась самостоятельно.
Если же допустить, что бабульки с нашего крыльца все-таки видели Феликса, то только одного, когда он навещал мать. Вместе нас не видели ни Ольга Семеновна, ни Наталья Александровна, ни тихая Ненила Федоровна в своей вечной серой вязаной кофте. Я всегда просила Феликса остановить машину за квартал до нашего дома, чтобы не попасть на язычки кумушек с «золотого» крыльца.
Почти за три месяца знакомства мы с Плещеевым никогда по два раза не обедали и не ужинали в одном и том же ресторане или кафе. Мы все время перемещались. Феликс выбирал самые скромные и отдаленные от центра заведения, утверждая, что не любит суетливый питерский бомонд, предпочитая тихие места с хорошей кухней. Поскольку я ем только определенную пищу, то для меня все кухни одинаково плохи. Я посещала рестораны только для того, чтобы угодить Феликсу. В тех безликих местах, где мы с ним отметились, вряд ли кто-нибудь запомнил нас.
Когда взвинченный воронкой чай наконец выплеснулся через край чашки на стол, я очнулась и подвела итоги. Они оказались неутешительны. На вопрос: «Был ли мальчик?» – можно со всей определенностью ответить: нет. То есть как бы не был, потому что его, кроме меня, никто из моих знакомых никогда не видел... Эдакий мальчик-фантом...
Но, может быть, его действительно не было. Может быть, Феликс Плещеев – всего лишь плод моего больного воображения? Но с какой стати мое воображение вдруг сыграло со мной такую злую шутку? У меня, невозмутимой Волчицы, практикующей йогу, вдруг ни с того ни с сего поехала крыша? То, что вещала на крыльце Ольга Семеновна по поводу необратимых изменений в организме незамужних женщин, в расчет принимать не стоит. У меня с организмом все в порядке. Я – здоровая женщина, натренированная, имеющая секс в том объеме, в каком нуждаюсь, не могла свихнуться на почве отсутствия в жизни постоянного мужчины. Мне стоило только повести бровью – и Кирилл Анатольевич Мастоцкий был готов на все. Чем я обычно пользовалась, если не было в желанный момент другой подходящей кандидатуры.