Шерм нависал надо мной огромной массой — колоссальное лицо, широченный лоб, вытаращенные глаза. Он презирал меня не столько за то, что я белый, сколько за то, что я не видел очевидных для него вещей. И действительно, примерно через девяносто минут присяжные возвратились с вердиктом «невиновны».

Через некоторое время Шерм вдруг вознамерился занять судейское кресло. Это меня изумило, ведь он вел жизнь черного буржуа, не сильно отличающуюся от жизни Робби, — дорогие машины, бриллианты, шикарная одежда, — и я не мог вообразить его в роли спокойного справедливого судьи. Когда весть долетела до адвокатов, они пришли в ужас. В этой должности его не желали видеть ни белые, ни черные. Все происходило в начале восьмидесятых, когда малоимущий афроамериканский электорат требовал наличия своих представителей во властных структурах, и Шерма утвердили, несмотря на решительные протесты коллегии адвокатов. Тем более, что в его способностях никто не сомневался. Помню, мой приятель, Клифтон Беринг, наверное, самый уважаемый черный политик в округе, сказал: «Джордж, Краудерз, конечно, сукин сын. Но он тот сукин сын, который нам всем нужен».

В данный момент у него на рассмотрении находились два фиктивных иска Робби. Один, назначенный непосредственно ему, а другой — переданный от судьи Салливан. Первый иск «Кинг против Хардвика» был связан с сексуальным домогательством. Сюжет придумал Робби, видимо, вдохновленный историей дочери Констанцы и ее бывшего бойфренда. Молодая женщина, Оливия Кинг, работала секретаршей у Ройса Хардвика, администратора одной крупной фирмы, который был старше ее на двадцать лет. В первый год у них завязалась непродолжительная связь, но вскоре Оливия встретила мужчину, более подходящего по возрасту, и разорвала отношения. Для Хардвика это явилось большим ударом. Он буквально не давал ей прохода, то угрожал, то слезно молил. В конце концов, Оливия не выдержала и уволилась. Но свою возлюбленную Хардвик в покое не оставил, изводил бесконечными звонками, посылал ее новому боссу идиотские клеветнические письма, анонимные, но было ясно, что это от него. Отчаяние вынудило Оливию пожаловаться начальнице Хардвика, и та поручила адвокату фирмы провести дознание. В ходе беседы Хардвик признался во всем, но заявил, что это были просто шутки. Однако в этой фирме шуток не понимали, и Хардвика уволили.

На этом дело не закончилось. Когда Оливия подала на него в суд, он все отрицал. Существующие объективные свидетельства — записи телефонных разговоров и показания сослуживцев Оливии о том, как он подкарауливал ее у лифта, — Хардвик объяснял необходимостью уточнить информацию, которой располагала уволившаяся с работы секретарша. Что же касается его признаний адвокату фирмы, то Джеймс Макманис, адвокат, которого он нанял по этому делу, потребовал их в суде не учитывать, поскольку любые разговоры адвоката с клиентом считаются конфиденциальными. Макманис утверждал, будто разговор Хардвика с адвокатом фирмы попадает в эту категорию, ведь его клиент предполагал, что адвокат тогда действовал в его интересах, а не фирмы. Дебаты по этому вопросу между Робби и Макманисом почтенный судья Краудерз назначил на день дурака, первое апреля.

Надо отдать Шерму справедливость. В существе дела он всегда разбирался толково и быстро. Правда, говорил с большим нажимом и часто бывал груб с адвокатами. Вот и сейчас, прочитав бумаги, составленные Робби и Макманисом, он покачал громадной головой и требовательно осведомился у Джима:

— А где же ваш клиент? — Взирая на адвокатов с двухметровой высоты, Шерм напоминал Зевса. Он пронзил Макманиса пристальным взглядом. — Мистер Макманис, вы хотите, чтобы я отказал в этом иске?

— Да, сэр, — взволнованно пробормотал Джим.

— По причине, что ваш клиент обоснованно предполагал, будто ведет с адвокатом фирмы доверительный разговор, который попадает под иммунитет отношений адвокат-клиент. Именно это сказано в вашем ходатайстве?

— Да, сэр.

— И вы хотите, чтобы я верил вам на слово?

— Сэр, но…

— Мне показалось, мистер Макманис, что вы намерены сейчас начать пересказ доводов своего клиента. Или я неправильно понял, и он выступит сам? — Краудерз всегда ликовал, когда ему удавалось прижать адвоката, хотя бы чуть-чуть. Вступать с ним в дискуссию все равно, что мочиться против ветра. — Так где ваш клиент? — повторил он.

В этот день мистера Хардвика в зале суда не оказалось, и слушания отложили на неделю.

Джим немедленно позвонил в Вашингтон, чтобы там подобрали специального агента на роль администратора фирмы. Но вмешался ККСО. Одно дело, когда Робби и Джим разыгрывают тяжбы по фиктивным искам с участием Краудерза и других судьей, относительно которых ведется расследование (в юридической практике оперативные мероприятия такого рода уже давно признаны законными), а другое — когда агент ФБР дает показания под присягой, заявляет, что он Ройс Хардвик, и излагает заведомо ложные факты. Это уже было похоже на лжесвидетельство. В связи с этим из ККСО пришло распоряжение: агента отменить.

Вначале Макманису и Сеннетту пришлось провести переговоры в Верховном суде, после чего разрешение дала сама Джанет Рино [34] . И вот, наконец, утром восьмого апреля в офисе Макманиса появился агент, назначенный на роль Ройса Хардвика. Унылый джентльмен с каменной челюстью.

Джим очень волновался, он помнил, как неделю назад ежился под убийственным взглядом Краудерза. При подготовке к слушанию Робби и Стэну больше времени пришлось потратить на него, чем на лжемистера Хардвика. Тот держался свободно и свою задачу, кажется, понимал.

Когда они собрались в суд, Сеннетт вызвал меня.

— Отправляйся с ними.

— Зачем?

— Ты адвокат-посредник, твое присутствие никого не удивит. Меня беспокоит Джим. Как бы Шерм его не расплющил. Тогда поставят под вопрос его юридическую компетентность. Тебе придется подавать ему какие-нибудь сигналы, в общем, как-то помочь. Робби этого сделать не может, только ты.

Именно этого я и боялся. Но Стэн говорил, что Макманиса нужно подстраховать, да и сам Джим тоже настаивал на моем присутствии. Затем вмешался Робби, пояснил, что это было бы полезно, поскольку с Краудерзом с трудом справляются даже ветераны судебных баталий, и мне пришлось идти вместе с ними. Единственное, я дал себе зарок ничего не предпринимать, пока не поступит сигнал о пожаре четвертой степени.