Нежно поглаживая руку матери, окутывая теплым облаком неподдельного интереса, Робби начал расспрашивать о том, как оценивают доктора ее состояние.

— О, доктора! — Эстелл поморщилась. — Что они понимают? Ты думаешь, здесь собрались нобелевские лауреаты? — Она покосилась на Ивон и понизила голос до хриплого шепота. — Они все иностранцы. Работают почти бесплатно. Им платят, я не знаю сколько, наверное, шесть баксов за каждый мешок с рухлядью, который осмотрят. Они все делают на бегу, будто у них горят штаны. А фамилии, ой, я не могу выговорить ни одной. Шадупта. Бабупта. Спаси меня Господь, если вдруг понадобится назвать хоть одного лечащего врача. Я просто умру.

Робби воспринял это заявление, как и все остальное, что говорила мать, с энтузиазмом. Он прижал ее к себе, поболтал еще пару минут и кивнул Ивон. Пора уходить. Пытаясь задержать сына, миссис Фивор спросила насчет Лоррейн.

— О… — отозвался он. Она посмотрела на Ивон.

— Мой сын… мало того, что больна жена, так и мать никуда не годится. Сижу здесь одна и, как вспомню, сразу начинаю плакать. Мне так его жаль. Бедный Робби, кто о тебе позаботится?

— Мама, ты забыла о Мортоне.

— Вот он у меня такой. — Миссис Фивор снова взглянула на Ивон. — Всегда во всем видит светлую сторону и старается все обратить в шутку. Вы знаете, Робби участвует в программе обеспечения клиники лекарствами.

— Ладно тебе, мама. — Он наклонился и поцеловал ее в лоб.

— Завтра придешь? — спросила миссис Фивор с жалобными нотками в голосе.

— А как же. Да разве я могу пропустить хотя бы один день. Приду ближе к вечеру. Утром у меня суд. — Он помахал рукой и выскочил в коридор.

Миссис Фивор с тревогой наблюдала за его уходом и даже не ответила на слова Ивон, которая задержалась на пороге сказать, что ей было приятно познакомиться.

— Вот какая у меня мама. Настоящий вулкан! По-прежнему полна жизни, хотя от нее осталась только половина.

Они шли по коридору. В полуоткрытых дверях палат мелькали старики и старухи, изуродованные временем и болезнями. Морщинистая пергаментная кожа, беззубые рты, пустые водянистые глаза.

— Да, — согласилась Ивон, — держится она мужественно.

— Конечно! — подхватил Робби. — И выглядит великолепно. Она всегда выглядела великолепно. Помню, когда я был подростком, мать мне напоминала Лиз Тейлор. Сейчас иногда просматриваю старые фотографии и вижу, что до кинозвезд ей было далеко, но шарм присутствовал несомненно. Причем настоящий, в стиле Джеки Глисона. «И-и-и — вперед» [35] У нее всегда все хорошо получалось: и работа в магазине, и вид первосортный. Даже сейчас, стоит мне ощутить запах духов «Шанель номер пять» — «Пятый канал», как я их называл [36] , — и сразу же вспоминается мама, как она обнимает меня перед уходом на работу. Ребята обращали на нее внимание. А ей, как и большинству симпатичных женщин, каких я знал, это нравилось. Думаю, ей импонировало, что она имеет над ними какую-то власть. Идет по улице домой с работы в модной юбке, на высоких каблуках. Соседский парень в безрукавке с сигаретой в зубах перестает толкать по лужайке ручную косилку, останавливается, выдыхает дым и долго-долго смотрит ей вслед, покачивая головой. Ей приятно. Наверное, половина соседских жен желали ей погибели. Называли ее Софи Лорен. Это у них было чем-то вроде ругательства.

Они вышли на автостоянку. Солнце уже пригревало. В некоторые дни даже бывало совсем тепло, но зима, упрямая старая ведьма, все еще цеплялась, не желала уходить. Небо заполняло уродливое месиво облаков. Робби одолевали воспоминания.

— Но, понимаешь, — произнес он, вглядываясь в масляные радуги на асфальте, — когда доходило до настоящего дела, она была излишне благонравной, как и большинство дам того времени. Вообще-то, я ничего точно не знаю. Какой-то период у нее действительно был приятель, — она сошлась с ним через несколько лет после того, как смылся мой папаша, — но все кончилось так, как обычно кончается. Однажды вечером я застал мать плачущей. Она стала уверять меня, а главным образом себя, что это к лучшему. К тому же, он был гой. Нееврей. И моложе ее. Я жутко разволновался. Невыносимо видеть, как мама плачет. Мне было тогда одиннадцать лет. Очень хотелось схватить дубину и размозжить тому парню башку. Особенно когда я представлял его, ну, понимаешь, с моей мамой. — Робби неожиданно рассмеялся. — Я по-прежнему на него зол, мне хочется его убить. — Он выпустил изо рта пар и улыбнулся Ивон, приглашая вместе посмеяться над своими чудачествами.

Неудача с судьей Школьником заставила Сеннетта серьезно задуматься. Робби мог сейчас сделать свой обычный ход — объявить дело смертельно больного маляра улаженным и назначить судье встречу для передачи взятки, — но Стэн чувствовал, что только этими действиями умаслить Вашингтон не удастся. Если дело дойдет до суда, адвокат Школьника будет убеждать присяжных, будто в первом эпизоде его подзащитный вообще отказался от взятки, что подтверждено записью, а во втором переданный конверт взяткой не считается, поскольку решение судьи от этого не зависело. Ведь Школьник в разговоре ясно дал понять, что в подобных случаях всегда для обеих сторон приостанавливает процесс предоставления документов. Поэтому Сеннетт предложил Робби подать ходатайство с просьбой удовлетворить иск его клиента на основании состязательных бумаг. То есть без судебных дебатов и предоставления поддерживающих документов. Сеннетт считал, что из этого может что-то получиться, поскольку тогда, в машине, Школьник категорично заявил, что такое ходатайство не удовлетворит ни при каких обстоятельствах.

— Если вы оба явитесь в суд, — объяснил Стэн, — Школьник поймет, что Макманис полюбовно уладить дело не согласился. Отклонив ваше ходатайство, судья тем самым инициирует процесс предоставления документов. Но тогда Макманис обнаружит, что ваш клиент смертельно болен и в результате никто ничего не получит. Ни вы, ни дети маляра, ни сам Школьник. — Стэн был убежден, что загоняет судью в угол.

— Вы не учли только одно, — заметил Робби. — Чтобы все это уразуметь, у Барни не хватит ума.