Летним ясным днем на пляже было весело. Оранжевый песок, прозрачные волны в кудрявых барашках пронизанной солнечным светом пены. В осеннюю же непогоду трудно было найти место неуютнее. Мохнатые свинцово-серые тучи нависают так низко, что кажется - еще миг, и небо совсем опустится на землю, захлопнет собою мышеловку, внезапно ставшую слишком тесной для мира. Исполинские волны с мерным гулом накатывали на безлюдный пляж, заваленный выброшенными ночным штормом неряшливыми комками водорослей. Воздух пропитан смесью йода, соли и сероводорода, и сыплется, сыплется с вышины мелкая промозглая морось - не то дождь, не то мелкий мокрый снег.

Я потерянно бродил по песку, спрашивая себя, за каким чертом меня сюда принесло. Хотелось вернуться в уют и тепло больничной палаты, взять в окоченевшие пальцы кружечку горячего кофе… Но что-то не давало вот так просто повернуться и уйти. И я бродил и бродил вдоль кромки прибоя, пиная попадавшиеся под ноги округлые валуны в два кулака размером; их было мало, и они торчали из темного песка наподобие гигантских белых яиц неведомых морских зверей.

–  Не знаю, и знать не хочу!
– донесся вдруг до меня чей-то визгливый голос.

Я посмотрел в ту сторону. Кому еще могло придти в голову гулять под дождем?

Это оказалась девица очень странного вид: невысокая и тощая, нелепо одетая, в кепке козырьком назад и старых-престарых космических ботинках со стертыми носками. Наверное, девица когда-то усердно пинала этими ботинками под чей-то увесистый зад, а потом сохранила обувь в память о той исторической победе.

–  И знать ничего не хочу!
– визжала девица в крошечный голографический экранчик переносного видеотелефона, яростно меряя пляж широкими шагами.
– Вы мне обязаны! В конце концов, это случилось по вашей вине! Я не намерена еще раз отваливать бешеные деньги за очередной летальный исход! Что?! Ну, я вам устрою! До самого Ольмезовского доберусь, если понадобится! Знать будете в следующий раз на ком опыты свои долбанные ставить! Мать вашу!

Она грязно выругалась, отключила прибор, с трудом удержавшись от того, чтобы не швырнуть его в море, и уставилась на меня.

–  О!
– сказала она.
– А ты что здесь потерял, чудо?

–  Я просто гуляю, - огрызнулся я, девица мне не понравилась.

–  По такой погоде? Оригинал! Ну, иди, гуляй дальше…

Она задрала голову и стала смотреть в низкое небо, часто моргая.

Я чувствовал ее боль. Что-то мешало мне просто пройти мимо, хоть я и видел эту девушку первый раз в жизни.

–  Вам плохо?
– осторожно спросил я.

–  Плохо?
– переспросила она, не опуская головы.
– Не то слово, дитя. Я сегодня потеряла ребенка. Какой-то гад протащил в инкубационный зал Репродуктивного Центра эмпат-вирус. Два блока вышло из строя! Черти б их всех забрали! Почему именно мой малыш заплатил за их халатность жизнью? А они теперь хотят откупиться от меня деньгами. Компенсация, - передразнила она своего недавнего собеседника.
– Чтоб они подавились ею… Мать их…

Она полезла в сумочку и вытянула длинную дамскую сигару:

–  Огоньку не найдется

–  Да, пожалуйста, - я протянул ей сложенные лодочкой ладони, над которыми вспыхнул язычок бледно-оранжевого пламени.

–  А, пирокинетик, - с удовлетворением сказала тощая, жадно затягиваясь.
– Что в госпитале потерял? Лечишься?

–  Да.

–  Эй, а ты не заразный?
– с внезапным подозрением спросила она, отступая на шаг.

–  Не знаю, - мстительно ответил я.

–  Ха-ха-ха!
– тощая зашлась в приступе заразительного смеха.
– Заразных-то из спецзоны не выпускают! Ты мне нравишься, дитя, - она изучающее всмотрелась в мое лицо.
– Тебя как звать-то?

–  Фредди, - буркнул я недовольно.

–  Тина, - назвалась девица, протягивая мне руку.

Пальцы у нее оказались длинными и холеными, с ярким сложным маникюром. А я, наконец, разобрал значки паранорм у нее на воротничке. Третий телепатический ранг, усиленное зрение, адаптация к перегрузкам и значок мастер-пилота, начищенный до серебряного блеска. Мастер-пилот! Обалдеть! Это когда же она в летную школу поступала? Годика в четыре?!

–  Ненавижу врачей!
– выразилась она, щелчком отправляя окурок в море.
– Мать их всех!…

–  Не ругайся, - неприязненно сказал я.

–  А то что?
– хмуро поинтересовалась она.

–  А то я перестану тебя уважать!

Тина скривилась так, словно проглотила целый лимон. Не жуя.

–  Да пошел ты!…

Она плюнула в море и отвернулась. Я смотрел на нее, чувствуя, как почти против воли рождается в глубине души мелодия. Грустная и печальная песня без слов, как нельзя лучше отражавшая сущность этой женщины. Хулиганистые ужимки, мат, яркая тинэйджерская одежда, характерная речь, - все это было лишь маской, за которой пряталось нежное и бесконечно уязвимое существо.