Сперва ему показалось, что в кондитерской никого нет. Но тут же между миксером и кофеваркой он увидел выглядывающую из-за стойки голову с длинными, седыми неопрятно уложенными волосами и сморщенным, изборожденным морщинами лицом. Свободно лежащие чуть ли не на всю ширину стойки сухие тощие руки создавали странное впечатление, будто человек за стойкой сидит на полу. Он был в столь глубокой степени старости, что определить его пол только по лицу или рукам не представлялось возможным.

– Добрый вечер, - поздоровался Гюнтер.

– Не уверен, - скрипучим бесполым голосом отозвалась голова.
– Вряд ли вечера в Таунде можно назвать добрыми. Проходите, садитесь.

Гюнтер взгромоздился на стул у стойки. Кисти рук подтянулись к подбородку головы, и узенькие острые плечи, натянув серую материю коротких рукавчиков то ли рубашки, то ли платья, упёрлись в мочки ушей.

– У вас усталый вид. Кофе?

– Да, пожалуй, - кивнул Гюнтер.
– Спасибо... э-э... фру Брунхильд.

Человек за стойкой снисходительно улыбнулся.

– Можно и фру Брунхильд, - согласился он.
– В моём возрасте это уже не имеет значения.

Гюнтер недоуменно поднял брови.

– Фру Брунхильд - моя сестра, - объяснил человек за стойкой и, повернувшись боком к Гюнтеру, включил кофеварку. Из-за края стойки стал виден безобразный горб.

– Младшая. Вот уже два месяца я её подменяю, - продолжало объяснение горбатое оно.
– А мне, вообще-то, здесь нравится. Днём люди часто заходят, есть с кем поболтать, или хотя бы переброситься парой слов. Только вот по вечерам скучно. Раньше, когда аптекарь Гонпалек был жив, он торговал напротив, мы частенько беседовали с ним по вечерам за чашкой кофе. Очень эрудированный человек был. Приятно послушать. Сломали... Пожалуйста, ваш кофе.

Гюнтер взял чашечку, сделал маленький глоток.

– Сахар? Сливки? Бизе? Эклер?

– Я бы закурил, с вашего позволения.

На мгновение на старческом лице появилась тень колебания.

– Пожалуйста.

Перед Гюнтером появилась пепельница, извлечённая из-под стойки.

– Детей в это время сюда уже не водят, да и взрослые тоже... Вы первый мой вечерний посетитель после Гонпалека.

Гюнтер закурил.

– Я не совсем понял, что значит - сломали? Убили?

Старческие губы сложились в куриную гузку, фыркнули.

– Сломали - значит сломали. А убили... По официальной версии Гонпалек повесился. Только спрашивается, кому нужна рука и внутренние органы самоубийцы?

Гюнтер насторожился. Опять лист номер двадцать три из другого дела. Он изобразил на лице крайнюю степень недоумения.

– То есть?

– А почему, по-вашему, вечером в Таунде не встретишь прохожих, а окна на ночь запираются ставнями? Вы ведь приезжий и заметили, вероятно, что люди в Таунде не особенно разговорчивы. Я - исключение. В моём возрасте по-другому смотрят на жизнь. Так сказать, из-за кладбищенской ограды. А потом, я люблю поговорить, старческое наверное, и мне уже всё равно, придут ко мне ночью, или не придут. Говорят, что старые люди особенно дорожат жизнью. Возможно. Я - нет. Для меня ее осталось так мало, что мне плевать на страх, которым охвачен весь Таунд. Последние дни жизни я хочу провести так, как мне хочется. А из моих пристрастий осталось одно - приятно провести время в беседе с кем-нибудь. Так зачем отказывать себе в последнем удовольствии. Не так ли?

– Ну...
– неопределенно протянул Гюнтер. Ему была не совсем понятна связь между молчанием горожан и самоубийством аптекаря.

– Так вот, о руке и внутренних органах. В средние века из частей тела повешенного еретика готовили разные бесовские снадобья. Теперь понятно?

– Вы хотите сказать...

– Именно. Ещё кофе?

Гюнтер машинально кивнул. Его передёрнуло.

– Мерзко!

– Ну почему? Если вдуматься, то почти то же самое делают с трупами в морге. Различие состоит лишь в том, что для снадобий требуются части тела непременно с висящего трупа, только с еретика, и операция проводится не когда вздумается, а ровно в полночь.

– Еретика...
– пробормотал Гюнтер.
– Пожалуй, мы все в наше время годимся для такой роли.

– Да. Но Гонпалек особенно. Мы, так сказать невыявленные еретики. А аптекарь... Вы знаете, полгода назад нас, как говорят в городе, посетила божья благодать...

– Я слышал... Так это тот самый аптекарь, который снял с себя анафему покаянной молитвой?!

– Вот именно. Как видите, по всем канонам инквизиции он единственный в городе, кого церковь может с полном основанием назвать еретиком, пусть даже и раскаявшимся. Не зря же его нашли повешенным в жёлтом балахоне, разрисованном чертями, и в таком же шутовском колпаке.

– Вы полагаете, что это не самоубийство?

– А вы как полагаете?

– М-да...
– Гюнтер затушил окурок и достал следующую сигарету.
– А полиция?

– Официальную версию вы знаете. В полиции тоже служат люди. И у всех есть семьи... И никто не хочет последовать за аптекарем.

– Но это же абсурд! Полиция боится обыкновенной банды распоясавшихся юнцов! Что они - мафия, что ли?

Губы, то ли горбуна, то ли горбуньи, изобразили горькую усмешку.

– А вы когда-нибудь видели настоящую ведьму, голую, летящую по воздуху верхом на метле? У нас, может, и сподобитесь. Тем более, завтра полнолуние... И, поверьте, к мистике в Таунде относятся очень серьёзно. Чересчур она материальна. Что же касается банд юнцов, то, если бы вы служили в полиции, знали бы, что подобные банды всего лишь накипь. Кто-то действительно летает на метлах, наводя ужас на весь город, крадет некрещённых младенцев, напускает порчу, причём, весьма материальную, а молодёжь им подражает. Играет в ведьм и колдунов, жестоко играет. Но их игры лишь пена. Варево варится другими.