Не успело последнее слово сорваться с его губ, как он горько раскаялся в своей болтливости.

Шэрон тигрицей соскочила с кресла и метнулась из-за стола. Встав посреди кабинета, она заорала:

– Как они смеют обвинять меня, эти уроды? Да я этих раздолбаев всех поувольняю! Почему они считают, что эта гребаная сучка тут ни при чем? Отвечай, мать твою! – Глаза ее метали молнии.

Феретти настолько перепугался, что боязливо втянул голову в плечи. Он забыл стряхнуть пепел с сигареты, который провис длинной колбаской, грозя вот-вот свалиться ему на брюки.

– Я хочу знать поименно всех, кто меня обвиняет! – продолжала вопить Шэрон.

«Ну вот, опять из меня доносчика делают», – подумал Феретти, поймав блокнот, который бросила ему Шэрон. И тут же не без злорадства начал вспоминать, кто был с ним не слишком любезен в последнее время.

Вечер пятницы, конец рабочей недели. Джорджина валилась с ног от усталости. Сев в машину, она позволила себе отвлечься от раздумий и просто посматривать по сторонам, на жизнь вечернего Вест-Энда. Автомобили еле ползли по запруженным улицам, из театров валили толпы людей. Джорджина с грустью попыталась вспомнить, когда была в последний раз на спектакле.

Под фонарем пристроилась парочка влюбленных. Не обращая внимания на прохожих, они страстно целовались, причем молодой человек обеими руками тискал ягодицы девушки. В душе Джорджины шевельнулось неясное чувство. На мгновение ей тоже захотелось ощутить мужскую ласку. Выпадет ли ей когда-нибудь такой случай? И действительно ли она хочет этого?

Джорджину беспокоила Белинда. Подруга устала от необходимости скрываться, отчаяние и обида порождали бесконечные ссоры. Джорджина вдруг подумала, что, будь ее любовником мужчина, она могла бы проявлять свое отношение к нему не таясь. Они бы спокойно возвращались домой, а утром вместе уходили на работу. Она тяжело вздохнула – день выдался сложный.

Увольнение десятерых репортеров потрясло ее. Битых две недели она пыталась доказать Шэрон, что делать этого нельзя, но так и не сумела отстоять свою правоту. Если увольнение проводилось в рамках плана реорганизации деятельности «Трибюн», разработанного Дугласом, то должно было закончиться почти неминуемым крахом. Оставшись с Дугласом с глазу на глаз, Джорджина так ему и заявила:

– Дуглас, я считаю, это настоящее самоубийство. Неужели вы этого не видите? Тиражи всех наших выпусков начали стремительно падать. Я уверена: снижение интереса к нашим изданиям связано в первую очередь с падением уровня мастерства журналистов. Мы должны повышать его, а не освобождаться от лучших авторов. Читатель становится более разборчивым, это очевидно.

Увы, добиться, чтобы Дуглас ее понял, ей тогда так и не удалось.

Сейчас же она чувствовала себя настолько разбитой, что мечтала лишь об одном: вернуться домой и устроиться на софе с огромным бокалом охлажденного вина…

Затренькал мобильный телефон. Звонила Белинда.

– У тебя совсем измученный голос, – взволнованно сказала она. – Что-нибудь случилось?

– Нет, обычная история, – ответила Джорджина. – Шэрон выгнала сразу десять журналистов, которые готовили для меня статьи. Один из них только вчера узнал, что у его жены рак груди. Шэрон поступила бесчеловечно, но не это главное. Все они первоклассные авторы, и я теперь даже не представляю, как обойтись без них.

– Ты меня очень тревожишь, Джорджи, – призналась Белинда. – Не стоит тебе так убиваться. Все уже говорят о том, что Дугласа скоро выживут. Ходят слухи о готовящемся слиянии, о заговоре за спиной Дугласа, который возглавляет Гэвин. На твоем месте я бы подала в отставку.

– Но я не могу бросить Дугласа в беде – слишком многим ему обязана, – вздохнула Джорджина.

Она не раз задумывалась, удерживает ли ее что-нибудь в «Трибюн», кроме чувства признательности. Джорджина часто вспоминала, как он спас ей жизнь, вернувшись в ее квартиру той злополучной ночью. Много раз она пыталась бросить все и уйти из «Трибюн», но всякий раз Дугласу удавалось отговорить ее от этого шага.

У нее с Дугласом было много общего. Оба вышли из низов, оба были в Англии иностранцами, оба завоевывали Лондон. Дугласа подгоняла жажда власти. Деньги лишь помогали ему добиться высокого положения. «Работать и только работать» – таков был его девиз.

– Главное – это цель, которую ты перед собой ставишь, – сказал он несколько лет назад Джорджине, когда они остались наедине. – А уж добиться ее куда проще. Нужно только помнить о том, что такое мощь и сила настоящей власти. И еще: если ты желаешь ее сохранить, то должен навсегда отказаться от жалости и сантиментов.

– Неужели вы никогда не испытываете мук совести? – спросила Джорджина.

– Я всегда считал и продолжаю считать, что нужно по возможности поступать честно и порядочно, – высокопарно изрек Дуглас, – хотя порой приходится совершать поступки, которые могут кому-то показаться дурными. Нельзя быть хорошим всегда, во всем и для всех. Как только люди подмечают, что ты даешь слабинку, они тут же начинают этим пользоваться. А цель обычно оправдывает средства.

– Но власть без авторитета тоже таит в себе опасность, – заметила Джорджина. – И немалую. Если окружающие не уважают вас, вы становитесь беззащитны, ибо в случае нападения врагов никто не придет к вам на помощь…