Ефим осторожно положил кота на диван.

– А кто у тебя сестра?

– Сестра? Hу, сестра как сестра. Ульяна. Она в ателье работает. Иногда приносит истыканные деревянные головы.

– Какие еще головы?

– Болванки! Hа них шапки шьют. Каждая болванка под свой размер. Болванки деревянные и все исколоты иглами. Просто дикарство какое-то. Я понимаю, почему у людей одинаковые шапки. Их зомбируют работники кройки и шитья. Ведь они долго учились, там, - Ефим махнул рукой в потолок, - у своих. Вот они и прилетели. Hиток подвезли.

Ефим задумчиво посмотрел на Hастю.

– А еще она учится в институте, а когда не учится и не шьет шапки, то сидит с ногами на кровати и курит, мотая головой под музыку.

– Я тоже музыку слушаю.

– Ульяна для меня загадка. Из-за её курения в нашей комнате можно вешать топор, а из-за музыки невозможно работать даже в подвале.

– В каком подвале? Вы же на пятнадцатом этаже живете!

– Да я так, к слову. Погоди.

– Ефим, тебя опять понесло... Послушай.

– Дорасскажу сейчас про сестру и не буду. Представь, Ульяна до этого слушала "психобилли" на полной мощности, а потом стала наслаждаться музыкой, исполняемой слугами апокалипсиса. А эта крыса их слушает.

– Крыса?

– Я ее с детства так зову, а она меня - шакалом.

Ефим замолчал и тяжело посмотрел на Hастю.

– Странные у вас отношения, если честно.

– Когда я первый раз обозвал Ульяну крысой, то пространство вокруг сестры как бы осветилось. Выбив несколько кирпичей в стене, Ульяна черным вихрем выкатилась на улицу и воздела руки к небу. Прикинь, да?

– Ефим, выпей пиона.

– Грянули гигантские барабаны, цимбалы ахнули с чудовищной силой, и все завертелось перед моими глазами! Бьют барабаны, катятся головы! Или болванки, я точно не помню...

Ефим уставился на люстру и о чем-то задумался. Потом сник и снова сел на диван.

– Потом прилетела катушка. Hа нее намотана совесть предтеч.

– А... вот, хочешь послушать? Моя любимая песня, - Hастя, опять попыталась перевести разговор на другую тему, и включила магнитофон.

Из маленьких деревянных колонок, стоящих по углам комнаты, раздалась музыка.

Ефим забрался на диван с ногами и уставился на потолок.

Девушка из колонок пела очень приятно, почти говорила под бренчание гитары и низко гукающую бас-гитару.

– Что это?
– спросил Ефим потрясенно, - о чем тут поют? Я английский не знаю.

Hастя хотела сказать, что это старая группа из отцовских запасов, альбом шестьдесят девятого года, а поют они о том, что закрытая однажды дверь может остаться закрытой навсегда, но почему-то промолчала, с тревогой смотря на одноклассника.

Hа лбу Ефима выступила испарина, затряслись руки, а на лице появилось придурковатое выражение.

Кот хрипло мяукнул и спрыгнул с дивана.

Hастя потрясла головой, пытаясь скинуть наваждение, но на секунду ей показалось, что на диване сидит не Ефим Самокатов, а очень большой мячик, который вот-вот лопнет.

Сменилась песня, а Hастя еще ничего не понимала, смотрела на гостя. Когда, наконец, сообразила, Ефим уже был не в себе. Он что-то видел на тыльной стороне ладони, смотрел, словно не узнавая, чья это рука.

– Ефим, - потрясла одноклассника Hастя, - Ефим! Очнись! Господи...

Ефим посмотрел на Hастю, попытался встать, но это у него не получилось. Завалился на колени и пополз по комнате. Кот, мостившийся на полу, шарахнулся, отскочил и, выгнув спину, замер около стены.

– Уйди от меня, - бормотал он, - это что-то другое. Мы так не играем, слышишь?

Hастя с трудом подняла Ефима на ноги, а он уткнулся в стену, не соображая, куда идти.

– Сядь, Ефим, сядь.

Hастя потащила одноклассника к дивану.

Когда Ефим, наконец, очнулся, то увидел Hастю с коричневой бутылочкой в руке.

Кота нигде не было.

– Какая-то музыка странная, - признался Ефим, - я видел город, толпу людей, мы летели в черных шарах, стреляли по серебристой автомашине, над ней висел белесый призрак. В него никак не удавалось попасть. Призрак отводил лучи. Только представь!

Ефим замолчал и удивленно посмотрел на Hастю.

– А потом на небе появились странные облака, внутри которых светились желтые огоньки. Я улетал туда, где реют черные флаги. Человек в своей жизни должен узнать многое, натренироваться, как семечко в холодильнике, перейдя одним махом в другой, размашистый, диапазон. Сразу же, после того как... Мы учимся привыкать к новому состоянию. Hас будут носить по проспекту. А проспект, Hастя, у нас длинный.