Вместе с Дибичем приехали шесть молодых ребят. Они никак не походили на группу захвата. Один был щуплый, сутулый и в очках. Явно специалист по компьютерам. Еще один — толстый, неуклюжий и тоже в очках — финансист. Все остальные были скучны, разнокалиберны и похожи на неудачливых оперов, которых жизнь выдавила в инспекторский отдел. Все они разместились на мягких диванах приемной начальника Управления. В кабинет Щепкина вошел только Дибич.

До начала дебатов они успели немного выпить и хорошо закусить чем-то срочно принесенным из управленческого буфета.

Первые минуты дебатов были разминкой. Ямпольский указал на очевидные сложности в жизни народа, а Афонин заявил, что знает об этом и работает, а не «тявкает из подворотни».

Потом настало время предвыборных роликов. Первым свою агитку представлял Ямпольский:

— Мы еще не начали говорить о деле Баскакова. Будь он виновен, я бы снял свою кандидатуру. Но Кима подставили. И я это докажу. Запускайте ролик!

На экране появился знакомый зрителям интерьер дачи Баскакова. Когда Лариса потеряла сознание и упала на кровать, все поняли, что перед ними то, что было за пять-десять минут до трагедии.

В ролике была не вся пленка, а монтаж из самых ярких эпизодов. Вот безвольно оседает на пол сам Ким Баскаков. Вот входят трое, один из которых несколько раз разворачивается к камере. Лицо во весь экран не вызывает сомнений — Щепкин.

Уже на последних кадрах, когда появились следователи и толпа журналистов, Ямпольский продолжил комментарий:

— Теперь все видели, как послушный губернатору генерал Щепкин подставил журналиста. А пленка подлинная. Смотрите дальше.

На всех экранах Дубровска появилось лицо дачника Петрова:

— Я был понятым и случайно на серванте увидел работающую камеру. Я сразу оценил ее значение и решил сохранить для честного расследования.

Потом появились выдержки из подвального допроса Ежа и Чижа. Они все подтверждали и заявляли, что задачи ставились губернатором, а платил за все олигарх Забровский.

Ролик Ямпольского еще не кончился, но редактор выдал на экран лицо Афонина крупным планом. Оно было неподвижным. Но оно было живее любых гримас и ужимок. Глаза кипели злостью и готовы были взорваться.

И взрыв произошел. Прямо под взглядами камер Афонин вскочил, отбросил от себя журнальный столик, невнятно выругался и развернулся. Оператор до конца держал в кадре его бегущую спину...

Дальнейшее было любопытно, но принципиального значения для сидящих в кабинете не имело. Лицо Дибича перестало быть добродушным. Шутки кончились.

Щепкин вдруг почувствовал, что московский гость играл с ним, как с мышкой. Все он знал заранее! И ребята его в приемной уже ощетинились и вытащили стволы.

— Веселое мы посмотрели кино, Щепкин. Даже и не знаю, как быть дальше.

— В Москве знают?

— Знают.

— И Сам знает?

— Знает. И очень злой по этому поводу. Говорит, что надо копать на двадцать лет назад. Говорит, что если на тебе хоть один труп есть, то обеспечит пожизненное... А твои Чижики, Щепкин, очень разговорчивые. И память у них хорошая. Они уже дали понять, что Баскаков не самое страшное. Как и дело Максима Жукова. Ведь так?

— Так... Я понимаю, Дибич, что крепко влип. Но я офицер. Я не хочу в наручники. У меня есть понятие о чести... Дай мне пять минут.

— Ой, только не надо о чести. Мне просто не хочется мусор из избы выносить. Даю я тебе три минуты. Прощай, Щепкин.

Ребята в холле тоже были готовы. Двое в штурмовых касках и бронежилетах. Они ждали отмашки Дибича. Но он молчал и демонстративно смотрел на свои часы.

Три минуты это не так мало. Это сто восемьдесят секунд. И они тянулись очень медленно.

Но все проходит! Пошло дополнительное время. Пять секунд. Десять... Дибич поднял руку, сигнализируя готовность. Но отмашка не потребовалась. В кабинете прозвучал выстрел. Потом что-то грохнуло и звякнуло.

Самолет совершал посадку в аэропорту Вены.

Позвонив из Москвы, Силаев попросил не встречать, а подогнать на стоянку его автомобиль. Хотелось самому сесть за руль и никому не объяснять, почему он едет на дачу, а не в офис. Старик наверняка ждет его в Венском лесу. Ждет, обидится и будет прав.

Проскочив мост через Дунай, Стас притормозил и вытащил мобильник:

— Привет, Ильич. Я уже в Вене.

— Знаю. Я даже знаю, что ты едешь в свой дунайский особняк, но боишься, что я обижусь. Верно?