Так что теперь корабль связывал с Южноамериканским материком один-единственный трос, укрепленный на корме. Выражаясь поэтически, трос этот являлся белой нейлоновой пуповиной, связывавшей современное человечество с его прошлым.

Капитан мог бы стать моим напарником, еще одним привидением, на борту «Bahia de Darwin». Похитители спасательных шлюпок даже не подозревали, что на борту разграбленного судна оставалась живая душа.

В полном одиночестве - не считая моего незримого присутствия - капитан принялся за коньяк. Какая ему была теперь разница? Буксир, таща за собой покорные шлюпки, исчез в верховьях дельты. «Сан-Матео» же, сверкающий, точно рождественская елка, с вращающимся на мостике локатором, исчез в направлении открытого моря.

Так что капитан волен был теперь кричать все, что угодно, с мостика своего корабля, не привлекая нежелательного внимания. Ухватившись за штурвал, он прокричал в сумерках звездного вечера: «Человек за бортом!» Он имел в виду себя.

Не ожидая какого-либо эффекта, он нажал на кнопку запуска двигателя. Из недр корабля донесся приглушенный, низкий гул мощного дизеля, находящегося в прекрасном рабочем состоянии. Капитан нажал вторую кнопку, даровав тем самым жизнь близнецу первого двигателя. Эти два верных, бессловесных раба появились на свет в Коламбусе, штат Индиана, - неподалеку от Индианского университета, где Мэри Хепберн была присвоена степень магистра зоологии.

Мир тесен.

То, что дизели еще работают, служило в глазах капитана лишним основанием, чтобы упиться коньяком до дикого и скотского состояния. Он выключил двигатели - и поступил как нельзя лучше.

Оставь он их работать на достаточно долгий срок, чтобы те разогрелись, - и подобная температурная аномалия могла бы привлечь внимание электронных датчиков парящего в стратосфере перуанского истребителя-бомбардировщика. Во Вьетнаме у нас были столь чувствительные тепловые приборы ночного видения, что с их помощью можно было в полной тьме различать присутствие людей или других крупных млекопитающих, ибо тела их были немного теплее всего окружающего.

Однажды я засек вместо неприятеля водяного буйвола и обрушил на него шквал огня. Но, как правило, там все же оказывались люди, стремившиеся потихоньку подобраться к нам и, буде представится возможность, убить. Ну и жизнь была! Я бы мечтал бросить к черту оружие и заняться вместо этого рыбной ловлей.

Те же самые мысли проносились теперь в голове капитана, стоявшего на мостике: «Ну и жизнь!..» и так далее. На самом деле все обстояло невероятно смешно - если бы только он ощущал хоть малейшую способность смеяться. Он думал о том, что жизнь, похоже, взвесила его, сочла ни к чему не пригодным и вот теперь решила его выбросить. Если бы он только мог знать!

Он направился к солярию, который располагался на палубе в кормовой части, за капитанским мостиком и каютами офицеров, ступая босыми ногами по голому железу. Теперь, когда ковровое покрытие с палубы было содрано, отчетливо, даже при свете звезд, стали видны углубления, предназначавшиеся для установки орудий. Я сам когда-то приварил четыре пластины к этой палубе, однако основная часть моей работы, при этом работы тончайшей, приходилась на внутренние помещения корабля.

Капитан поднял взгляд к звездам, и его большой мозг шепнул ему, что эта планета - лишь ничтожная пылинка в космосе, а он сам - микроб на этой пылинке, и что с ним станется - абсолютно безразлично. Только одно и знали эти большие мозги с их склонностью к преувеличениям: разглагольствовать подобным образом. С какой целью? Сегодня вам не удастся поймать кого-либо на таких мыслях.

И тут он увидел, как ему показалось, падающую звезду - метеорит, загоревшийся в вышине на границе атмосферы, где подполковник Рейес только что получил сообщение, что Перу официально объявила войну Эквадору. Это зрелище вновь заставило большой мозг капитана подивиться тому, как не подготовлены люди к падению метеоритов на поверхность Земли.

И только он успел это подумать, как со стороны аэропорта раздался оглушительный взрыв, ознаменовавший короткий медовый месяц ракеты и тарелки радара.

Гостиничный автобус, разрисованный снаружи синелапыми олушами, морскими игуанами, пингвинами, бескрылыми бакланами и тому подобным, в этот момент стоял припаркованный около больницы. Брат капитана, Зигфрид, намеревался попросить там помощи для Джеймса Уэйта, который потерял сознание. Сердечный приступ Уэйта вынудил его сделать эту остановку по пути в аэропорт и, несомненно, спас жизнь всем, кто находился в автобусе.

Лопнувший огромный пузырь ударной волны от взрыва оказался плотнее кирпичной кладки. Сидевшим в автобусе показалось, что сама больница взлетела на воздух. Оконные и лобовое стекла автобуса, выдавленные, посыпались внутрь, но благодаря их повышенной безопасности не разлетелись на мелкие осколки. Вместо этого Мэри, Хисако, Селена, * Казах, бедняга *Уэйт, девочки из племени канка-боно и братец капитана оказались засыпанными чем-то, напоминавшим белые пшеничные зерна.

То же самое должно было позже произойти на «Bahia de Darwin». После того как иллюминаторы и стекла на судне повылетают, всюду под ногами будет рассеяно такое же белое зерно.

Больница, лишь мгновение тому назад светившаяся всеми огнями, теперь стояла погруженной во тьму - как и весь город, - и изнутри доносились крики о помощи. Мотор автобуса, слава Богу, еще работал, и его фары высвечивали узкий проход между перегородившими путь обломками. Поэтому *3игфрид, чью волю с каждой секундой все сильнее охватывал паралич, кое- как сумел вырулить и направить автобус прочь от этого места. Чем он и любой из сидевших в автобусе могли помочь уцелевшим внутри разрушенной больницы, если таковые вообще оставались?