За ним уныло брели Александр Санников с невестой Ниной, оба молчали.

Кто-то сзади обсуждал вопрос посмертного примирения членов семьи.

— Вот снова вместе будут лежать.

«А оно им надо?» — невольно подумал Замков.

Каркали вороны. По дорожке между могилами ветер гнал синеватую сторублевую бумажку, выпавшую из чьего-то кармана. Ее тоже проводили взорами. И тут слух Замкова обострился: один из новых владельцев «Лесного родничка» в шутку предложил повысить спрос на воду уничтожением родников рядом с московскими жилыми массивами.

— Ты предлагаешь залить их бетоном из мобильной мешалки? — полушутя поинтересовался невидимый участник беседы.

Здесь Олег стал отставать, чтобы оказаться ближе к идущим в хвосте процессии: стряхнул зонтик, утерся платком, куда-то посмотрел, кому-то беззначно кивнул и пристроился в двух шагах перед новыми зреющими преступниками.

— Нет, я предлагаю взорвать их небольшими зарядами, — вполне серьезно сказал тот, над которым молодой спортивного вида помощник держал большой зонт.

— Покойник этого не одобрил бы.

— Но уже и не возразит.

Кто-то одобрительно хмыкнул. «В машины этих жуков надо поставить жучки! И телефоны взять на прослушку», — решил Замков и тут же покинул процессию.

Максим ЧУПРОВ

ЧЕРНОЕ СИЯНИЕ

Видеть ауры я начал осенью 1999-го. Это случилось за обедом в школьной столовой. Мы с друзьями клевали гречневую кашу и обсуждали двух новеньких девочек в нашем классе. Стас, самый говорливый из нас, выдвигал гипотезы по поводу того, кто из них уже не девственница. Он ставил на Дашу, невысокую брюнетку из одиннадцатой школы, и готов был поспорить, что она примет его приглашение на свидание. Я был в числе тех, кто сомневался в его успехе. Мы ударили по рукам, и тут это произошло. Ауры вспыхнули у меня перед глазами, словно прожекторы на стадионе. От неожиданности я зажмурился. Подумал, что теряю сознание. Непонятно зачем шлепнул себя по лбу. Когда я открыл глаза, ауры не исчезли. Они по-прежнему светились вокруг людей, будто рой светлячков.

Стас спросил, не слишком ли сильно мы ударили по рукам. Я пробурчал что-то в ответ.

Успокоившись, собравшись с мыслями и придя в себя, я трезво взглянул на это новое открытие. Ауры — я еще называю их свечениями — напомнили мне расплывчатые ореолы вокруг святых на иконах. У каждой ауры был свой цвет, сколько людей — столько и цветов. У кого-то они были ярче, у кого-то темнее. Каждый человек в столовой был окружен этим призрачным свечением. У толстой поварихи оно было светло-зеленым с оттенками голубого, у первоклассника в малиновом костюмчике за соседним столом — оранжево-коричневое, у Стаса — цвета кофе с молоком. Ни у кого не было какого-то абсолютного цвета. Нельзя было сказать: «Вот он — красный, он — оранжевый, а она — фиолетовая». У некоторых аур были вкрапления какого-то другого, совершенно противоположного оттенка. И, насколько я успел заметить, ни в чьих аурах не было ни малейшего намека на черное. Черные ауры бывают разве что у трупов.

Через полминуты свечения погасли. Ауры исчезли так же быстро, как и появились. Должен сказать, я немного разочаровался, потому что начал кое-что понимать. То, в частности, что по свечению о человеке можно многое узнать. Его возраст, например. Или сколько часов он спал прошлой ночью. Я не знаю, как это происходит. Я просто смотрю на ауру и вижу — нет, даже не вижу, чувствую — этому человеку сорок девять, этому двадцать два, этот дрыхнул последние десять часов, а у этого вообще бессонница. Я узнаю возраст по аурам, как опытная портниха определяет на глаз размер заказчика. Или как строитель, который точно прикидывает, сколько мешков цемента потребуется на возведение стены уготовленных пропорций.

После того случая в столовой я не видел ауры месяца три. Все это время я пребывал в некой прострации, терзаемый мыслями, что аур на самом деле не существует, что они лишь плод моего больного воображения и что мне надо сходить к врачу. Когда я увидел ауры во второй раз, все мои сомнения развеялись. Ибо такого мое воображение — вполне здоровое, надо отметить, — никогда не смогло бы создать. Я был на школьной дискотеке. Скромно сидел на скамеечке, ожидая медленного танца, чтобы пригласить Наташу, вторую новенькую девочку из нашего класса. Спор со Стасом касательно первой я благополучно проиграл. Правда, они скоро расстались.

Когда танец подходил к концу (к тому времени Наташа уже разрешила проводить ее домой), ауры появились вновь. В полутьме дискотеки они засияли, словно светлячки. Наташа спросила, что это я так на нее уставился. Но уставился я не на нее, а на ее ауру. У нее была красивая аура. Самая красивая из всех, что мне доводилось видеть. Бледно-розовая с оттенками голубого по краям и небольшим вкраплением желтого. Окруженная этой аурой, Наташа показалась мне королевой в своем самом лучшем бальном платье. По ее ауре я каким-то непостижимым образом узнал, что позавчера у нее умерла рыбка по имени Мельпомена и что она похоронила ее в парке возле молоденькой березки. Наташа пощелкала пальцами у меня перед лицом, словно врач, проверяющий реакцию пациента. Я встряхнул головой и сказал, что внезапно заметил, какая у нее прелестная фигурка и залюбовался ею. Глупость, конечно, но Наташа широко улыбнулась и поцеловала меня в щеку. Тот вечер закончился для меня как нельзя более удачно.

В дальнейшем свечения появлялись чаще. Сначала я видел их раз в месяц, затем раз в неделю. А к середине 2002 года — к моменту окончания школы и моего вступления, как говорила мама, в чертовски взрослую жизнь — стал видеть каждый день по сорок-пятьдесят минут. Я быстро привык к ним. Точно так же человек, страдающий гипертонией, привыкает к скачкам давления. Я не знал, стану ли видеть свечения еще чаще или вообще постоянно. Меня почему-то очень сильно пугала перспектива видеть ауры постоянно. Что, если я узнаю о людях слишком много? Узнаю то, что знать мне вовсе не следует. От этого вполне можно сойти с ума. Но, к моему большому счастью, свечения не стали появляться чаще.