Эдик усомнился. За окном текла российская лесная глушь, поезд мчался как ветер, сцепки клацали, колеса отбивали дробь... никакой станции не было.

Освободите, скоро большая остановка! — настойчиво врал проводник.

Естественно, за спиной проводника стояли те двое в форме. Эдик попытался опустить окно, и оно чудом опустилось, но скорость была смертельной, не выпрыгнуть. Каждая секунда в этом вонючем туалете казалась ему богатством. Из приоткрытого окна врывался вольный воздух и трепал ему волосы. Проводник снаружи повернул замок.

— Вы едете на двадцать третьем месте, гражданин Сатин Эдуард Борисович? — спросил один из двоих.

Они не моргали.

— Да.

— Вы арестованы. Просим без концертов. Пройдите в купе и возьмите свои вещи.

Пока он собирался, они стояли в дверном створе. Соседи Эдика старались на него не смотреть. Ему показалось, что у него вещей слишком много, почти не нужных вещей, которые рассеяны по всему купе. Паспорт у него уже отобрали, а что еще нужно человеку, на которого сейчас наденут наручники? Зубная щетка? Пожалуй. Пожалуй, зубы ему все-таки не выбьют, по крайней мере, не так уж прямо все. Эдик знал, что к нему будут относиться гуманней, чем он относился к своим жертвам. (В памяти опять Лола взмахнула рукой, махнула ему на прощание, спиной выпадая в пропасть.) Эта уверенность происходила не только из характера закона, но также из того, что эти люди лучше него. Он знал: навскидку взять — любой окажется лучше него. Поэтому в чужих руках он был относительно спокоен. Если бы Эдик достался такому, как он сам, тогда он заколотился бы в истерике.

Двое грубо торопили его, словно им не терпелось освободить поезд от такого негодяя. А какой смысл спешить? До города на самом деле было далеко, так что двое торопили его лишь за тем, чтобы испортить ему последний вольный час.

Алик Назаров ехал в другом поезде. Он проводил время в вагоне-ресторане. Как мусульманин, Алик был непьющий. Как обрусевший и немножко атеист — он порой выпивал. Как товарищ и младший брат Жоры Тягунова — пил до самозабвения, если срывался. Такой случай и выдался. Алик угощал «братьев по составу», рассказывал анекдоты, влюбился в официантку, которая (чего он, конечно, не знал) натренировалась в своем сокровенном месте выносить сырокопченую колбасу, культурно облачив ее в презерватив. В общем, Алик мило чудил и всем полюбился, но после двадцати двух часов «братья по составу» озлобились друг на друга. В драке Алика опрокинули на пол, он тут и уснул, на полу в вагоне-ресторане. Официантка на ночь подошла к нему погладить его по голове, потому что в ней проснулась то ли маленькая влюбленность, то ли материнское чувство.

Похороны Светы и Георгия

В гробу она выглядела совсем иначе: у нее было строгое, иконописное лицо ее предков, и оно яснее слов говорило о том, что ее натура была выше той роли, которую Света недолго исполняла. Жаль, все глупо оказалось: маленькая и словно бы чужая, испорченная преступлением жизнь и случайная смерть.

Мелкий дождь окроплял две группы людей, бредущих вслед за двумя гробами — сослуживцы Георгия и приятели Светланы.

Митинское кладбище простиралось перед ними до горизонта; здесь жизнь ощущалась как недолгое, непрочное чудо — посреди мертвого моря. И отчего так получается, что это чудо, самое главное во вселенной, человек использует столь безрадостно? Воробей, чирикавший на могильной ограде, лучше понимал важность своей жизни. Так думал Олег Замков, слушая дождь на своем зонте, хруст камешков и слова людей в темном. Люди шли медленно, как положено, сдерживая беспокойство ног и жестов.

— Гробы до чего же хорошие, прямо загляденье, ну чистый Страдивари и Гварнери, — обернулся к случайному спутнику один из провожающих, сотрудник фирмы «Лесной родничок». Он защитил свою голову от неба черной шляпой.

— Да уж, только вся эта красота в землю уйдет, пропадет красота, — в тон ему заметил собеседник в кепке, с козырька которой в одном месте капала вода.

Оба помолчали, затем первый из двоих вновь завел разговор, ибо от нечего делать цеплялся умом за любые предметы.

— Вот она где по-настоящему единая Россия! — вздохнул он, озираясь над могилами.

— Да уж, — вяло поддержал тему второй, не зная, к какой партии принадлежит собеседник.

Тела обоих убитых выдали для похорон по распоряжению Олега Замкова; по этому случаю он принял много слов благодарности от здесь присутствующих. Некоторых он знал, о некоторых кое-что разведал, тихо шныряя в толпе.

Видевший столько смертей, вряд ли Замков сейчас горевал. Он был здесь, потому что хотел понять людей, которых с ходом накопления опыта понимал все меньше. В каждом человеке еще сидел и питался его чувствами кто-то, мистический выкормыш, незримый демон-гипнотизер, который исподтишка подводит человека к ненужному поступку, к участию в азартном деле, к соревнованию, в конце которого крах. (Так деньги управляют богачом, а вовсе не он ими.) Демоны заинтересованы в страстности человека, поэтому они так противятся разуму. Демоны противятся духовному свету, потому что хотят пребывать в потемках непросвещенного сознания, откуда посредством влечений и фантазий руководят человеком. Олег Замков видел большие медленные спины и с жутью догадывался, что это дома, в которых проживают вредные эгоглисты (побуждения эгоизма). А значит, у людей будет много слез, и у сыщика будет много работы.

Человек безоружен, потому что к душе своей небрежен. Демон толкнет его залезть в чужой карман, и человек слушается, не замечая того, что, приобретая снаружи, теряет внутри. Но внутреннее почему-то не ценится, хотя это есть единственная реальность. (Быть может, не ценится потому, что этой внутренней реальностью перед другими не похвалишься.) Олегу, напротив, уют в своей душе был дороже любой окружающей обстановки, и поэтому он не понимал преступников или они виделись ему хитрыми насекомыми, у которых души просто нет.