— А я?

— А вы горшечница, плебейка. У вас, как у собаки Павлова, выработан уже устоявшийся рефлекс на картины и имена. Если я скажу: Сальвадор Дали, Пикассо, Малевич, — вы завизжите от восторга. Если я скажу: Владилен Треска, — вы в лучшем случае подожмете губы. А из этих четырех фамилий только Треска умеет рисовать. Он собаку рисует, прямо как живую. Да такую, что с бодуна глянешь на нее и думаешь: сейчас, стерва, тебя за ногу цапнет. А от мазни остальных тошнит, хотя их признают гениями. И знаете, в чем они гении?

— В чем?

— Они смогли себя преподнести. Они раскрутились, как сейчас говорят. Где они — там скандал, экстравагантная выходка, развод, скабрезности, драка. То есть полный набор рекламных трюков. И вокруг агенты, эксперты, выставки, приемы и постоянный ажиотаж и эпатаж.

— Что такое эпатаж?

Федор чуть не упал на ровном месте.

— А это сверхнаглое поведение, когда плюют и сморкаются художники на свою публику. Они их, этих тонких знатоков живописи, за кретинов держат, и правильно делают. Я ехал на выставку и газету «Коммерсант» купил.

Врал он насчет газеты. Ему ее подсунул Купец перед выездом.

— Хотите, прочитаю вам выдержки из нее? Прямо к нашему разговору о современном искусстве.

— Хочу!

— Тогда слушайте. Итак: «Галерея Тейт — это крупнейший государственный музей Великобритании. Галерея Тейт пополнила свою коллекцию современного искусства — за 22.3 тысячи евро. Она приобрела баночку экскрементов итальянского художника Пьеро Манзони. В письмах друзьям Пьеро Манзони высказывал надежду, что заветные баночки станут предметом охоты коллекционеров... аналогичные экспонаты есть в любом уважающем себя музее мира, в Центре Помпиду в Париже или Moden Art в Нью-Йорке».

— Все?

— Да!

— Я ничего не поняла! — простодушно заявила Аглаида.

Федор патетически вознес руки к небу.

— О мамма миа! Пьеро Манзони — супергений рынка. Он наш факелоносец. Он освещает нам путь. Зачем сейчас мольберт? Техника художника нынче — разбрасывание краски по холсту из банки, без помощи кистей. Это живопись действия или живопись пятнами. Поэтому я вам, как истинной ценительнице всего высокого, предлагаю вырастить клиента, вырастить картинную галерею, вырастить модель и не покупать произведения, а продавать их. Надо сформировать у публики определенный вкус, как у собаки Павлова условный рефлекс, чтобы при имени художника Трески геморрой рассасывался. Треска большой мастер кисти. Он...

— Я согласна с вами, — сказала Аглаида.

Федор сурово глянул на Аглаиду, и та почтительно замолкла. Он продолжил:

— Вот поэтому я и говорю, что искусством можно объявить сегодня что хочешь, хоть стилиста и его прически, хоть модельера, хоть сапожника. Можете представить себе, что художник, который не умеет толком разворот головы или торса нарисовать, признается гением. И платят ведь огромные бабки за такой поп-арт. А последний писк «боди-арт»? Художник сажает себя, голого, на цепь и бросается с лаем на зрителей. А затем в лучах скандальной славы продает свои картины. Представьте, он успешный художник. А мы с вами чем хуже?

Аглаида его перебила:

— Согласна с вашей первой мыслью. Все люди свиньи, и только мы человеки. Потому что только мы можем познать сами себя, но не художника. Голой я еще согласна позировать. Но зачем на цепь?

Поговорили. Федор удивленно посмотрел на собеседницу, потом вежливо спросил:

— Вы Треску считаете посредственностью или гением?

Ни минуты не раздумывая, она ответила:

— Посредственностью! Руль ему цена в базарный день.

И в это время перед Федором предстала красавица Эдит. Она элегантно смотрелась. Подчеркивающее фигуру облегающее платье, туфли на высоком каблуке, великолепная прическа.

— А вот и я, Федор. Как я рада, что вас встретила. Я не помешала вашему разговору? Вы так увлеченно спорили, что мне даже завидно стало. Думаю, подойду сама. Представь, пожалуйста, меня своей спутнице.

Федору ничего не оставалось, как представить дам друг другу:

— Аглая Зауральская. Покровитель непризнанных талантов. Сегодня ее можно будет по телевизору лицезреть в программе «Культурная Москва».

Аглаида, не заметив в словах Федора скрытой иронии, растеклась в благодарной улыбке.

— Эдит Генеральша! — представил Федор вторую даму.

Женщины обменялись рукопожатиями и оценивающими друг друга взглядами. Аглаида с провинциальной непосредственностью сразу спросила:

— А муж где служит?

— Работает в Министерстве внутренних дел!

— Ой, скажу своему, вот будет потеха.

— И о чем вы спорили? — сменила тему разговора Эдит.

— О современном искусстве, — ответила польщенная Аглаида, — Сальвадор Альенде, Пьер Мацони, про поп-арт и биде-арт. Федор такой умный! Мы с ним даже поспорили.