— Слушаю вас, — снял трубку Скоков.

Климов, воспользовавшись паузой, кивнул Колбергу, — следуй, мол, за мной, — и вышел во внутренний дворик.

— Яша, — сказал он, присев на скамейку в беседке, — ты оказал мне медвежью услугу.

— Вы о Татьяне?

— Да. Ты же подставил ее. Можешь себе представить, что с ней будет, если Можейко докопается до истины?

— Истина в том, что она вляпалась в эту историю по собственной инициативе. Я ее с Можейко не знакомил и на аркане к нему не квартиру не тащил — сама пришла. — Яша задрал голову и посмотрел на облака. — А я этой ситуацией воспользовался. Это, во-первых. Во-вторых… Если бы ваша подруга работала в одиночку, то ей бы точно пришел конец. А сейчас она — под охраной.

— Твоей?

— Моей, — кивнул Яша. — Я снял комнату этажом выше. Так что, можете не волноваться: когда она там, я — рядом. Телохранителем, так сказать, работаю.

Климов поморщился.

— Слушай, телохранитель, во-первых, Татьяна не моя подруга, она — следователь. Молодая, еще неопытная, поэтому ее нужно беречь. А во-вторых… В квартире есть телефон?

— Имеется.

— Что ж ты молчал! Я бы его «на кнопку поставил».

— Я его сам слушаю. И все разговоры Можейко записываю. И встречи фиксирую. Пока — ничего интересного. Одни бабы. Косяком плывут.

— Значит, Татьяна у него не единственная?

— Яша, — прервал разговор вышедший на крыльцо Скоков, — у тебя костюм есть?

— Джинсовый.

— Босяк, — сделал вывод Скоков. — Маша Ракитина приглашает нас в концертный зал «Россия»… Забронировала ложу… Среди почетных гостей — Скалон…

— Семен Тимофеевич, не волнуйтесь! — Климов подхватил Яшу под руку. — Через час он будет во фраке и новых штиблетах.

Из газет, радио и телевидения Скоков знал, что театр и кино пришли в полнейший упадок, и это явление ему было совершенно непонятно. «Как так, — думал он, — в застойные годы, когда режиссер был скован цензурой, как раб цепями на галерах, «Мосфильм» выпускал больше ста картин в год, а сейчас, при полной свободе — одну-две, в театрах — затишье, на концертных площадках — безвкусица, мещанство, полублатные песни, которые исполняют безголосые девицы под грохот ударных инструментов. Успехом, как правило, пользуются те, кто выше задерет юбку. Этот вопрос Скоков и задал Скалону, когда окончилось первое отделение концерта, и они остались в ложе одни — Яша и жена Скал она Марина, которая была в новом, от Кардена, платье, ушли в буфет.

— Переходный период, — усмехнулся Скалон. — А в переходный период, когда общество еще не разделилось на классы, царствует толпа. А у толпы один лозунг: «Хлеба и зрелищ!» Хлеб, как вы знаете, един, а что касается зрелищ… Здесь проще: нет гладиаторов, подавай хоть голых девок, лишь бы визжали погромче. Вас устраивает такой ответ?

— Слишком упрощенный.

— Полезем в дебри. В застойные времена была в моде частушка: «Шумит, гремит эфир московский, с голосом и без, там, где с голосом — Козловский, а там, где без — Бернес». Помните?

— Прекрасно.

— Так вот, голос — это еще не все, нужна душа, нежная, тонкая, ранимая. Как у Маяковского. Она невидимыми ниточками связывает певца со зрителями, залом, народом. Отсюда и звание — Народный артист. Народного публика любит, боготворит, идет на него… Я был в Америке. На Брайтон-Бич есть ресторан «Одесса». Он принадлежит Саше Школьнику по кличке Капуста. Так вот, местная публика, отправляясь в этот ресторанчик, идет не к Саше Школьнику, а к Вилли Токареву, который там поет. Они так и говорят: «Сегодня собираемся у Вилли Токарева». Вот это настоящая слава! Народная! А Токарев — народный артист. Хотя и без звания. Вы уловили мою мысль?

— Прекрасно, — кивнул Скоков. — А почему бы вам такой ресторанчик не открыть? Совмещали бы полезное с приятным.

— Петь в собственном ресторане? — фыркнул Скалон. — Не солидно!

— А Ракитина, я думаю, не отказалась бы, — сказал Скоков. — Вы бы ее там обкатали, поставили голос, научили работать с публикой — зажигать ее, петь на заказ, а затем… Концертный зал «Россия» — это не для начинающих, провалишься — ставь крест на своей карьере! А провалиться здесь, по-моему, пара пустяков: сюда приходят не певицу послушать — себя показать. — Он повел взглядом по полупустым креслам. — Это, как вы говорите, толпа. Тусовка!

— Вы рассуждаете, как профессионал. — Скалон задумался. — Я могу сделать такой ресторан. И, пожалуй, сделаю. Я буду открывать звезд, и в гости ко мне покатят со всей России!

«Клиент созрел, — подумал Скоков. — Пора его брать. Живьем!»

— За идею платят.

Скалон мгновенно собрался.

— Вы хотите наличными?

— Не жадничайте, Лев Борисович, — рассмеялся Скоков. — Я вам, можно сказать, дарю вечность, а вы мне — деньги! Несерьезно.

— Ничего другого я вам, к сожалению, предложить не могу.

— А я ничего и не требую. Я просто рассуждаю… Деньги — это пыль, доброе имя — вечность! Что вы предпочитаете?

— Доброе имя.

«Ему нужен покой и гарантия безопасности. Ни того, ни другого я ему обещать не могу, — рассуждал Скоков. — Но если ничего не даешь, ничего и не получаешь. А без его помощи мне не обойтись. Он — единственное слабое звено у Тойоты. Вербовать можно только его, я обязан подобрать к нему ключ».

— Так сохраните его.

«Он протягивает мне руку помощи. Взять?»