Пробежал мимо вытянутых ног, кроссовок, туфель, сандалий, сумок, влетел в фойе и окриком попытался остановить Андрея. Тот, не подчиняясь, толкнул от себя стеклянную дверь и вышел на улицу. Только на ступеньках Санька догнал его.

— Отстань! — вырвал Андрей рукав рубашки из вцепившихся в нее Санькиных пальцев.

— Ну, чего ты психуешь! Ты же сам говорил, что конкурс — это шанс!

— Отстань!

— Ты других слов не знаешь?

— Отстань!

— Нет, точно не знаешь!

— Иди ты со своими шуточками!

— Я серьезно говорю: аппаратура для репетиции будет. А иг-рать-то все равно на их технике, а не на нашей.

Андрей сошел с самой низкой ступеньки на уже почти высохший, пятнистый асфальт, посмотрел на плотную очередь, стоящую у касс дома культуры, и громко ухмыльнулся:

— Смотри какие смелые! Билеты на конкурс покупают! А если их этот маньяк вместе с залом рванет?

— Мы можем спокойно поговорить?

— А что, я не спокойно говорю?

— Ладно. Эразма не вернуть. Но можно же попытаться выступить без него.

— Ты где-нибудь видел группу без соло-гитариста?

— Давай на это место поставим Игорька?

— А бас-гитару кому? Мне на грудь? Чтоб палочками по ним водил? Как виолончелист?

— На бас-гитару поставим местного парня. Нина обещала вечером с ним познакомить…

— Нет, старичок… Такие экспромты не по мне. Ты просил меня прийти на жеребьевку? Я пришел. Все. А теперь не мешай. Мужики уже, наверно, собрались и ждут меня одного. Если ты хочешь и дальше кувыркаться в этом гадюшнике, пожалуйста! Я не против!

— Вам опасно уезжать, — тихо произнес Санька.

— С чего это? Опасно оставаться…

— Нет, уезжать, — упрямо сплюнул на ступени Санька. — Самый крутой местный воротила попросил, чтоб мы завтра вечером сыграли у него на фазенде. В виде премии, если ему понравится, он отдаст нам классную аппаратуру. Включая «Гибсон»…

— И ты согласился? — помрачнел Андрей. — Ты…

— Стой! — снова вцепился в рукав его рубашки Санька.

— Ты…

— Не двигайся, — так старательно процедил он слова сквозь зубы, что Андрей сразу забыл, что же он хотел сказать.

— Санька, ты что, перегрелся?

— Нет… Там, в очереди за билетами, стоит один человек. Он — из тех…

— Из каких?

— Он не видит меня, — шагнул левее, спрятавшись за Андрея, Санька.

— И что?

— Подождем, пусть он купит билеты.

— А с чего ты взял, что он…

— Тихо! Он — у окошечка. Пошли.

Таким возбужденным Андрей еще никогда не видел Саньку. Испуг заставил его пойти за сузившейся, напрягшейся спиной в синей джинсовой рубашке, заставил сделать резкий зигзаг вокруг хвоста очереди, потом скользнуть сквозь нее, вдоль дома культуры, остановиться у земли, где преследуемый оставил след, потом перебежать улицу перед взвизгнувшей машиной и нырнуть под арку.

Санька замер и чуть не умер с испугу, когда Андрей сходу налетел на него. И без того по-воробьиному молотившее сердце взлетело к вискам, забилось и в левом, и в правом ухе одновременно.

— Ты чего? — тоже посмотрел вверх, на небо, клочок которого виднелся в колодце двора, Андрей.

— Вот он, сучара! — показал на пожарную лестницу Санька.

Как он заметил человека в сумеречном, хранящем ночь углу двора, Андрей так и не понял. Он сначала бросился к лестнице, а уже потом увидел чьи-то торопливые ноги, то и дело скользящие по ржавым трубам ступенек.

— Стой внизу! — скомандовал Санька. — Если он спустится, сшибай с ног! Он — мой!

— А это…

Задавать вопрос оказалось некому. Санька нырнул в подъезд, хлопнула металлическая дверь, и нечто похожее на лифт, во всяком случае по звуку похожее, завыло на весь двор. А в зрачках Андрея, уменьшаясь и становясь все менее заметными, мелькали и мелькали белые подошвы. Неожиданно левую из них пересекло что-то черное, и плохое предчувствие заставило барабанщика отшатнуться. Туг же с недовольным хряском к ногам упал зонтик. Он был усеян серыми высохшими каплями.

— А-ах! — вскрикнула крыша, и двор, удивленно уловивший новый звук, сразу же эхом начал его повторять: «Ах-ах-ах…» Будто хотел навеки запомнить.

С лестницы, несмотря на Санькины предположения, никто не думал спускаться. Возможно, ему хватило бомбежки зонтиком. Второго ведь у него явно не было.

Тишина все больше и больше не нравилась Андрею, и он бросился в подъезд. Лифт не хотел подчиняться его требовательным нажатиям на кнопку.

Набрав в легкие воздуха, Андрей бросился по лестнице вверх. Перепрыгивая через ступеньки и часто соскальзывая с их выщербленных, издолбанных камней, добрался до верхней площадки, без всякой мысли, под сжигающее все нутро дыхание, посмотрел на распахнутую дверцу лифта и сквозь ее решетку увидел короткую лестницу на крышу. Люк был отброшен. Через него сверху втекала в подъезд прокаленная солнцем, желтая тишина, и Андрею впервые стало по-настоящему страшно. Забыв об одышке, о боли в груди, о гудящих, онемевших ногах, он взлетел по лестнице, прогрохотал каблучищами по совсем сухой, уже забывшей о дожде зеленой жести и чуть не вскрикнул.