Бернард вздрогнул.

— Слава Богу, этого никогда не случится.

— Хотелось бы верить, — пробормотал Веллер.

Бледная Марсия с широко открытыми глазами лежала в койке. Она повернула голову к двери, когда вошел Бернард. Он встал на колени и нежно поцеловал жену, но она никак не отреагировала. Марсия снова обратила глаза к потолку и так неотрывно смотрела туда, будто там перед ней развертывается некая картина, которая не видна никому, кроме нее.

— Он еще здесь? — прошептала она.

— О ком ты, дорогая?

— Викарий.

— Да что ты, это же чепуха.

— Нет, это не чепуха. Ты просто стараешься оберегать меня. Он пришел, верно?

— Дорогая! Викарий — кто бы это ни был — не придет. Сейчас его здесь нет. И не будет никогда.

— Он придет…

— Марсия! Перестань!

Она поглядела на мужа и грустно улыбнулась. Подняла руку и стала гладить Бернарда по голове.

— Бедняжка. Прости, что я тебя в это вовлекла. Ни один муж не должен видеть, как его жену утаскивает пират. Изнасилованную…

— Марсия!

— Видишь ли, мой дорогой, это старая, старая история, и только я знаю ее конец… Викарий и я. В последнем действии он получает меня. К финалу, вероятно, я уже слишком устану, чтобы сопротивляться.

Бернард был в отчаянии, и отчаяние сквозило в его голосе.

— Марсия! Я хочу, чтобы ты перестала так говорить! Это все галлюцинации, страшный ночной кошмар, который пройдет…

Она медленно покачала головой.

— Нет. Не пройдет. В каждой житейской драме бывает финал, и в этой тоже будет конец.

— Конец будет в Нью-Йорке, где ты отдохнешь и развеешься.

Она опустила голову на грудь.

— Видишь ли, мой дорогой, несколько столетий назад Викарий дал клятву, страшную клятву, а Викарий очень решительный человек.

— Был таким, дорогая. Он мертв… мертв…

— Да, мертв, в том смысле, в каком ты понимаешь, что такое смерть, но ты не знаешь, что Викарий жив и будет бессмертен еще какое-то время, потому что его держит сила его вожделения, жадности и ненависти.

— Дорогая, пожалуйста, попытайся уснуть.

— Ты не знаешь, что все это случилось раньше, в далеком прошлом, что я, Мария Консуэгра, в действительности не умерла, так как я совершила непрощаемый грех, решившись на самоубийство. Это даже более страшный грех, чем осквернение тела — осквернение тела женщины мужчиной. Самоубийство. Мне не позволено избежать расплаты.

Бернард не хотел слышать всего этого. Он стоял на коленях и обнимал жену, в то время как она продолжала:

— Как я уже сказала, это случилось давно. Три раза за прошедшие столетия Викарий приходил за мной. Трижды возрожденный своей похотью и своей ненавистью, он налетал со своим «Вампиром» и требовал мое тело и душу.

Бернард тихо плакал, ошеломленный эмоциональным напряжением и ужасом рассказа Марсии. Она замолкала, когда муж целовал ее, затем продолжала тихим невыразительным голосом.

— И каждый раз я тем же самым способом расстраивала его планы — он находил мертвое тело в каюте захваченного корабля.

— Моя дорогая, надо остановиться…

— Но каждый раз мне становилось все труднее ударить себя в сердце кинжалом. Каждый раз было все больнее и больнее. Агония длилась все дольше. Росли стыд и унижение…

Неожиданно она замолчала и положила голову Бернарда к себе на грудь. Затем сказала:

— Дорогой, ты должен дать мне кинжал.

Бернард оцепенел.

— Нет! Марсия!

— Это единственный способ. У меня должен быть кинжал. Я снова должна ему помешать. Может быть — в последний раз, но мне нужно это сделать. Я буду собирать силы для решительного шага, потому что вот-вот придет мой час.

— Марсия! Мы защитим тебя…

Она грустно покачала головой.

— Это не удалось вооруженным людям короля Филиппа. Против Викария нет защиты, кроме кинжала.

Измученный Бернард поднялся на ноги. Марсия закрыла глаза, и ему показалось, что она уснула.

Он повернулся и увидел доктора Веллера, стоящего в дверях. Бернард открыл рот, чтобы заговорить, но Веллер прижал палец к губам и вышел.

На палубе Веллер сказал Бернарду:

— Полагаю, мне нужно извиниться за подслушивание, но думаю, что эта ситуация вышла за пределы обычной вежливости. Я хотел услышать ее рассказ, и я услышал.

— И что же вы думаете обо всем этом?

— Сказать, что это ужасно, значит ничего не сказать, — горестно ответил доктор.