— Ты зачем пришла? У меня нет больше денег.

Пес лег и заскулил.

— Если хочешь, забери Алдана. Родители за него заплатят любую сумму.

— Ты пришел сюда умирать? — Ольга медленно подходила ближе и ближе. Не существовало в мире ничего больше: ни чердака, ни затхлого густого воздуха, ни страшных гнилых балок — лишь острый, почти материально ощутимый солнечный луч, оканчивающийся неестественно светлым, слепящим пятном, и мальчик, лежащий утробным плотным комком, одной кроссовкой попавший в слепящее солнечное пятно. Не оторвать было глаз от этой яркой кроссовки. — Ты пришел сюда, чтобы умереть. Да? Умереть от любви?

— От любви? — Казалось, Егор был удивлен неожиданным выводом. — Разве от любви умирают?

— Да… Наверно… — Оля опустилась на корточки рядом с яркой кроссовкой, которая притягивала все ее существо.

— В сказках, — сказал Егор и уткнулся лицом в коленки, не обращая никакого внимания на нежный скулеж своего друга. — В глупых сказках для маленьких детей, — добавил он еле слышно, но Оля прекрасно все слышала.

— Я хочу остаться с тобой, — сказала она. — Здесь. — И, сидя уже на корточках, тоже уткнулась в коленки.

Алдан замолчал, положил острую морду на вытянутые лапы. И в плотном пахучем воздухе древнего чердака возник, повиснув, лишь тонкий звон солнечного луча.

Провинциальная история

Заключенные в тюрьмах и на каторгах, да и в наших зонах, прячут деньги в специальную нержавеющую капсулу, а капсулу хранят, пардон, в прямой кишке, отправляя ее туда через анальное отверстие. Факт? Факт. Майор разгрыз черный сухарик — раз. А водку и спирт как в зону проносят? Уму непостижимо. Все в той же прямой кишке. Человека переворачивают вверх ногами (а точнее, задницей), заправляют ему туда — не шарик, нет, шарик не выдержит — презерватив, и в этот эластичный резервуар заливают спиртное. Есть перед этой процедурой, говорят, пациенту строго воспрещается, дабы желудок был пуст. Затем завязывают горловинку так, чтобы нитка шелковая торчала наружу. И идет человек через охрану, неся в собственном желудке не менее двух бутылок водки. Стоит хлопнуть его по животу дружеской ладошкой или, тем паче, кулаком — мгновенная смерть при разрыве резинки. Два. Второй сухарь приказал долго жить, с громким хрустом распадаясь на здоровых зубах Дерябина. Машину покачало на провинциальных колдобинах неасфальтированного двора районной прокуратуры, как корабль при входе в порт на прибрежной волне, что, впрочем, совсем не помешало столичному майору вырулить туда, куда надо, и втиснуться между обшарпанным автобусом и защитного цвета УАЗом, не иначе армейцы жаловали в помощь милиции. Так. Мысль следовало додумать, докумекать. Вот золотоискатели, например. Или алмазо… А? Ведь они, чтобы прикарманить небольшого размера самородок или, скажем, минерал, просто-напросто глотают его, а потом в отхожем месте и, следовательно, в собственном дерьме… Да-а. Это три. Дерябин ловко — привык за двенадцать лет — забросил жженый хлебный кубик в рот. Щелкнул зубами. Ешь поджаристый хлеб, а еще лучше сухарь, говорили в детстве, волков бояться не будешь. Кто говорил? Нянечки, конечно, детдомовские сердобольные старушки-нянечки. Некому больше ему говорить было детские присказки. Вот он и не боится теперь ни волков, ни собак… А собаки-то здесь с какой стати? Ага. С них все и началось в этом слишком уж родном городишке. Надо было брать сенбернара Джоя. Конечно, брать. Вместе с девчонкой. А ты сидел, слюни распустил, раскапустился и хвостом бы вилял, если бы был хвост. Черт! Дерябин захлопнул за собой дверцу автомобиля и опять замер, схватившись правой рукой за безупречный узел галстука. Небо давило. Убогий серый куб здания прокуратуры, предназначенный внушать страх, раздражал. Пыль под ногами бесила. Рыжая девчонка, как неотъемлемая часть всего этого безобразия, вызывала чудовищную аритмию во всегда четком строе мыслей именно своим несоответствием окружению, такому безобразному, такому пошлому и такому… родному… Откуда она взялась? В этом захолустье? Майора покинуло всяческое умиление милой российской глубинкой, посетившее его по прибытии в город. Умиление покинуло. Вот и хорошо. Никчемушное чувство для сыщика со стажем, да еще и столичного. Но он сам был отсюда. Из этой крепкой густой провинции. Здесь его корни, он никогда не стеснялся их, своих корней, и не скрывал. Так в чем дело? Почему здесь не может родиться этакое рыжее чудо? Тем более что это не прецедент, было уже здесь такое чудо, рождалось уже и жило. Почему жило? Почему?! Живет!

Майор глубоко вздохнул и длинно выдохнул. Спокойно. Где твое хваленое крестьянское равновесие? Стыдись. Костюм на тебе? На тебе. Галстук на месте? Так точно. Рубашка свежая. Педантизм в мелочах всегда помогал оставаться достойно сдержанным внешне. Пошли. Не заблудишься. Двенадцать лет назад здесь начинал, молодым бравым курсантом.

Постучал в старую дверь и с новым уведомлением, выведенным фломастером жирными буквами на листке картона: «Капитан Ключевский О. Д.», постоял и подождал. Это тот самый неуживчивый капитан, бывший подполковник, про которого ему, конечно, поведали. Ну да Дерябину с капитаном детей не крестить, хотя если и искать в провинции помощника, то… Ладно. Постучал громче и настойчивее. Услышав сиплое: «Да!» — вошел.

Вот так и представлял себе майор сосланного Ключевского О. Д.: всклокоченный остаток волос на голове, лицо и рубашка одинаково мятые, из-под мышек ползут темные пятна, по комнате плавают густые сизые клубы папиросного дыма; сам сидит, локти на столе, щеки свесились на ладони и, если бы не потухшая папироса во рту, очень похож на чертова сенбернара Джоя. Чего-то не додумал майор насчет большого барбоса, не ухватил скользкого малька мыслишки за трепещущий хвостик. А тут вот второй барбос сидит не в самом хорошем расположении духа, невооруженным глазом видно.

— Майор Дерябин, — представился Дерябин. И удостоверением мелькнул перед злыми глазками тучного капитана. — Из Москвы.

— Вижу, вижу, — прохрипел Ключевский, смял папиросу в переполненной пепельнице и лишь потом встал. Захватил толстой ладонью китель, висевший на спинке стула, и стал, шумно дыша, втискивать в него свое большое неповоротливое тело. Из кармана кителя грохнулась фляга. Капитан не смутился. Поднял.

— Хорошо экипированы, капитан, — счел нужным заметить майор.

— Стараюсь, — согласился Ключевский, широко расставив ноги, опершись ладонями в стол и наклонив голову. — Чем могу?

Теперь на быка похож, но он ведь не тореадор, Дерябин, то есть нет у него, честно говоря, такого желания, и как они тут работают, ему наплевать, растереть и забыть, не за этим он прикатил сюда, но привычка к порядку и природная основательность давали о себе знать.

— Меня интересуют пропавшие собаки. Украденные, уведенные, просто утерянные. Были такие заявления?

— А люди вас не интересуют? Пропавшие люди? Убитые, ограбленные, похищенные?

— Нет. Только собаки. — Не хотелось садиться в этом грязном неуютном кабинете. И ругаться тоже не хотелось. Но спертый воздух и туша капитана, от которой несло табачищем, спиртным и потом, угнетали.

— А угнанные автомобили?

— Только собаки. Я не инспектор, капитан.

— Жаль. — Ключевский забросил в толстогубый рот новую папиросу.

— Вы бы хоть форточку открыли! — прорвался Дерябин.

— Валяйте, открывайте. Сами. Не возражаю, — между прикуриванием и раскуриванием бросал капитан. — Вы же не инспектор.

— Капитан Ключевский! — понесло майора. — Я ведь приехал к вам не в лапту играть! И если говорю, что мне нужны собаки, значит, мне нужны собаки. Извольте оказать содействие, как и положено по инструкции.