Шрифт:
«Господа, знаете какое у меня самое темное желание? Побыть хоть раз в чужой шкуре».
«Это можно устроить, запишите мой телефон».
«А что если каждый из нас поделится своим сокровенным?»
«Я пас».
«Почему же, Павел Иванович, боитесь?»
«Здесь дамы, и потом, знаете, в старых домах сдирают обои, надеясь разжиться царскими ассигнациями, а находят газеты с рекламой эликсира от облысения и отчетом о заседании Государственного совета».
«Проще вообще отказаться от обоев и закрасить стены краской».
«Что вы говорите! Какая ересь! Крашеная комната идеальна, чтобы в ней гадить. Сколько ни крась, стен не скрыть».
«Один мой приятель обклеил стены белой бумагой и каждый день, проснувшись, рисовал на них все, что приходит в голову, какой-нибудь значок, фигуру, или писал фразу, явившуюся во сне. Однажды он уснул и уже не проснулся. На стенах не осталось ни одного свободного места».
«Логично. Прежде чем за что-то браться, следует оценить последствия. Впрочем, если б ваш приятель не заполнял стены, ручаюсь, он скончался бы еще раньше. Смерть терпеливо ждала, когда он завершит работу».
«Водила его рукой!»
«Если хотите долгой и спокойной жизни, мой вам совет, молодой человек, возьмитесь за какое-нибудь большое дело и не торопитесь его закончить».
«Но я не хочу спокойной жизни!»
«Тогда бездельничайте, рассматривайте обои».
«Как только я вышла замуж, мы с моим благоверным начали возводить между нами стену, с моей стороны покрытую фресками с изображением грешников в аду, с его — заклеенную объявлениями и афишками. В конце концов мы уже не могли друг до друга достучаться и разъехались. Теперь он приходит ко мне запросто, я еще никогда не была так счастлива!..»
«Лет пятнадцать назад судьба свела меня с обойщиками. Страшные, опасные люди. Бог знает, что творится у них в головах. Все, что они умеют, — это замесить крахмал и поклеить обои, и, разумеется, не признают ничего другого. Послушать, так весь мир держится на их ремесле, и непричастных к нему, «непосвященных» они откровенно презирают. В отличие от полотеров, они враги семейных устоев, женщин вертят вокруг пальца и бросают без объяснений. Я не встречал ни одного женатого обойщика, а разведенных — сколько угодно. Это прирожденные интриганы, заговорщики, критики мироустройства. Они во всем видят дурную сторону и готовы пожертвовать собой, чтобы ее не видеть. Прибавьте дар убеждения. Даже краткого общения с ними хватило, чтобы я, еще не развернув рулона, не окунув кисть в ведро с клеем, принял их веру, и мне понадобились долгие годы скепсиса и размышлений, прежде чем я от нее освободился. Впрочем, и сейчас порой нет-нет да и зашалит во мне обойщик… Наверно, это единственные в мире труженики, которые ценят свой труд, но ни во что не ставят его результаты. Дай им волю, они поверх только что наклеенных обоев, перекурив, начнут лепить новые».
«А я вам вот что скажу. Они пользуются нашей слабостью, желанием скрыть, замаскировать стены, чтобы придать камере божеский вид. Но, помяните меня, недалек тот день, когда «обои» выйдут из словоупотребления, и ни один школьный учитель не сможет объяснить своей юной половозрелой пастве, что они значили, вернее, какое им придавали значение, нет, все-таки — что они значили независимо оттого, придавали им значение или нет. Новые материалы и технологии потакают беспомощным, неприкаянным, примиряя держателей и одержимых. Наутек! Наутек! К чертовой бабушке…»
Всякий застольный разговор, будь он о погоде, беременной дочке соседа или новых обоях, неизбежно сползает на вопросы сотериологии. Гости поднимаются из-за стола недовольные, раздраженные, обманутые в лучших ожиданиях. Небеса не разверзлись, дом устоял.
10
Некоторые гости входят в дом и остаются в нем навсегда, их не извести ни постным обедом, ни сырым сквозняком, ни наглостью прислуги. Другие сбегают при первой возможности, несмотря на льющий вторые сутки ливень, размозживший дороги, несмотря на зубодробительный ветер, на раскаленные щипцы солнца, якобы для завивки, они согласны на все, только бы не остаться в этом доме на лишние полчаса. Упрашивать бесполезно. Гелиотропов уехал натощак, стянув из сарая старенький велосипед и ни с кем не попрощавшись, чтобы рассказывать случайным попутчикам в поезде дальнего следования, на пароходе, в самолете, как ночью, перепутав дверь, он вошел в бильярдную и там увидел… Ноздри раздувались, глаза вылезали из орбит, губы пятились и выпячивались.
Иной гость — как кость в горле. Иной как гвоздь, который не вытащить клещами. Есть легкие, малокровные создания, разлетающиеся волокнистой куделью по всему дому. Есть такие, которые существуют только в горсти, поодиночке их не встретишь, не поговоришь по душам, с ними хорошо водить хороводы, петь хором, и ох как они любят хорохориться! Я предпочитаю тихих, робких, зажатых, снедаемых завистью, горящих глубоко запрятанной злостью. С ними есть чем поделиться, о чем позлословить. Находить в одном второго, третьего. Даже поддерживать тягостное молчание с подобными экземплярами — большая наука. Вязкие, как инжир, со множеством мелких твердых зерен, скрипящих на зубах…
Гость гостю рознь, но я стараюсь держаться ровно со всеми, не дерзить, не заискивать. Дом обязывает. Пусть лучше будут буйной неразличимой массой, чем унылой кунсткамерой. Те, кого я выделял, кажется, сами не были тому рады. Жались по краям, старались не попадаться на глаза. Но таких было наперечет.
Пожилая чета клоунов: сухой старичок, хрупкий, как стручок, в жокейской шапочке, с тросточкой, и плотная, пухлая старушка-хлопушка в пышном рыже-желтом платье, в шляпе с вуалем. Их атрибутами в сценках, которые они импровизировали кстати и некстати, были бутафорский фаллос, торт и букет цветов. «Что это там у тебя шевелится?» Запустила руку в штаны партнера и вытащила будильник, который тотчас стал звонить. Степан, державший супницу, загоготал. Простонародье падко на глубокомысленные символы. Там, где мы видим игру случая, пустой каприз, они находят иллюстрацию промысла. На потеху публике. Делать из себя посмешище. «Как будто здесь переночевали клоуны».