Но эти татары, казалось, чувствовали себя в седле увереннее, чем на своих коротких кривых ногах; он даже видел, как они спят верхом. Они управляли своими скакунами, сжимая бока лошади икрами, и поскольку они могли ехать, не используя поводьев, то даже стреляли из лука на полном скаку. Вот почему они носили такие легкие доспехи, понял он; обычный рукопашный бой их не интересовал. Они могли позволить своим стрелам делать за них всю работу, на расстоянии. Даже тамплиеры не имели бы шансов в бою против такой кавалерии.

Он никогда не знал таких воинов. Они могли выживать на таком малом. Иногда они проводили целый день без остановки на еду. И что это была за еда. Она неизменно состояла из нескольких кусков вареной баранины, съеденной почти сырой.

Он всегда гордился своей силой и выносливостью, но теперь стал с ужасом ждать утра и перспективы еще одного дня беспощадной тряски в седле. Иногда он даже сомневался, доживет ли до этого легендарного Каракорума. Что до Уильяма, то его кожа стала серой, и Жоссерану приходилось снимать его с лошади в конце каждого дня. Но тот, уверенный в своей вере, каждое утро снова отдавался этому испытанию, как истинный мученик.

И пока проклятый монах мог это выносить, мог и он.

***

XIX

То, что Жоссеран до сих пор видел у этих татар, убедило его, что союз с ними не просто желателен, а необходим. Ни одна христианская армия не смогла бы одолеть их на коне или даже остановить их продвижение, уж точно не теми силами, что были у них в Утремере.

Если крестоносцы не могли одолеть татарскую конницу на поле боя, им оставалось лишь укрываться за стенами своих замков. Но если судить по числу и размерам татарских осадных машин, что он видел под Алеппо, то даже Акра и Замок Пилигримов долго не продержатся.

И все же Каракорум был так далеко. К тому времени как они наконец сядут за стол переговоров с этим Ханом ханов, в Святой земле может не остаться в живых ни одного христианина или сарацина, чтобы заключать договор.

Перейдя горы Эльбурс и оказавшись в Персии, он своими глазами увидел последствия сопротивления.

В караванном городе Мерв не осталось ни одного целого здания. Чингисхан стер город с лица земли много лет назад. После того как жители сдались, он приказал каждому татарскому воину собственноручно убить триста персов. Приказ был исполнен в точности. Позже он сжег великую библиотеку, скормив огню сто пятьдесят тысяч древних книг. Говорили, что зарево от того пожара было видно через пустыню в самой Бухаре.

Они пересекли еще одну пустыню, еще более безводную, чем те, что они видели в Сирии, — лишь застывшие волны песка, усеянные кустами сухого саксаула. Ночью они увидели на северо-восточном горизонте зарево, которое, по словам Джучи, исходило от огня, зажженного на башне минарета Калян в Бухаре. Это было самое высокое здание во всем мире, сказал он, и на самом его верху был кирпичный фонарь с шестнадцатью арками, служивший маяком для купеческих караванов в ночной пустыне.

Жоссеран счел это заявление типичным цветистым преувеличением магометан, но когда они наконец прибыли в великий город, он убедился, что это была правда.

Минарет Калян был перстом из обожженного кирпича с узорчатой кладкой, головокружительно взмывавшим в небеса. Прямо под фигурными кронштейнами галереи муэдзина тянулось ожерелье из глазурованной синей плитки с вязью куфического письма.

— Его также называют Башней Смерти, — сказал Джучи. — Узбекские правители, что некогда царствовали здесь, сбрасывали своих пленников с вершины минарета вон туда, на Регистан.

Это было поразительное сооружение. Даже Чингисхан был им впечатлен, сказал Джучи, ибо это было единственное здание в Бухаре, которое он пощадил, — его и пятничную мечеть, да и у той на стенах остались следы от пожара.

Остальная часть города была отстроена уже после времен Чингисхана. Но в нем все еще витал дух запустения, словно Чингисхан и его орды убийц прошли здесь всего несколько дней назад. От города несло, как от Парижа или Рима, а вода в каналах была застойной и зеленой. Дома были унылые, мелово-бледные, построенные из беленой глины, с кривыми дверными проемами. Персидских лиц было мало; население здесь было смуглым и миндалеглазым: татары, киргизы и узбеки.

Земля за разрушенными стенами по-прежнему была пустынна. Всего в часе езды от Регистана они наткнулись на пирамиду из человеческих черепов, уже выбеленных солнцем и обглоданных падальщиками.

— Боже милостивый, — пробормотал Жоссеран.

Для этой части пути они наняли проводника-араба, и тот оглянулся через плечо, чтобы убедиться, что Джучи и его солдаты их не слышат.

— До татар, куда ни глянь, все было зеленым. Теперь все умирает. Все!

Над равниной висела скорбная тишина. Казалось, резня случилась только вчера, и трупы все еще гнили в полях.

— Это все сделали татары?

Он кивнул.

— Кяризы, — сказал он, используя персидское слово для подземных колодцев, питавших пустыню, — поддерживали бедные крестьяне. Татары вырезали их всех, как овец. Теперь некому вычищать ил из колодцев, и вот земля тоже убита.