— Они убили всех?

— Нет. Поэтов, ремесленников, лекарей — этих они забрали с собой в Каракорум. Но всех остальных… — Он пожал плечами и кивнул в сторону пирамиды из костей. — Они убили даже животных.

«Что это за люди? — думал Жоссеран. — У них нет жалости ни к кому. Чем дальше мы едем, тем более тщетным кажется наше посольство. Если бы я мог сейчас вернуться к Тома Берару, что бы я ему сказал? Никто в Акре или Риме не мог бы представить себе такого царства. Оно простиралось до края света и далеко за его пределы. Во Франции он мог доехать из Труа в Марсель за две недели. Здесь за две недели не выберешься даже из пустыни».

— Мы спасем этих людей для Христа, — сказал Уильям.

— Нам бы себя спасти, — пробормотал Жоссеран и отвернул коня от жуткого монолита.

***

XX

Они пересекли огромную равнину и деревни из беленой глины. Изредка им попадались руины мечети или одинокая арка караван-сарая — свидетельства кровавого похода Чингисхана пятьдесят лет назад. Но наконец пустыни остались позади. Они двинулись по зеленой речной долине к Самарканду.

Караванный город был окружен заснеженными горами. Ребристые купола магометанских мечетей дремали под серебристыми тополями, а Регистан кипел базарами среди глинобитных стен купеческих складов и постоялых дворов. Этот город тоже был отстроен после татарских разорений, и обожженные на солнце кирпичи медресе и мечетей были заново украшены фаянсом павлиньей синевы и яркой бирюзы, сверкавшим на зимнем солнце.

Жоссеран стоял на крыше их хана, наблюдая, как рассвет просовывает свои грязно-желтые пальцы над многокупольными крышами базара и в лабиринт аркад. Черепичный купол мечети блестел, как лед, черная игла минарета вырисовывалась на фоне одинокой холодной звезды. Муэдзин взобрался на крышу башни и начал азан — призыв к молитве. Его голос эхом разнесся над крышами города.

— *Аузу билляхи мина шайтани раджим, бисмилляхи рахмани рахим…*

— Послушай их. Завывают, как будто человеку зубы рвут, — сказал Уильям.

Жоссеран обернулся. Монах появился из тени, словно призрак. Он закончил завязывать шнур на своей рясе с капюшоном.

— Этот гимн очень похож на наше собственное григорианское пение, — сказал Жоссеран. — Он так же плавно льется и так же мелодичен.

— Похож на наш? — прорычал Уильям.

— Ты считаешь его варварским, потому что не понимаешь. Я прожил в Святой земле пять лет. Этот гимн они повторяют каждый день на рассвете, те же слова, та же гармония. Они ищут своего бога, как мы ищем нашего.

— У них нет бога, тамплиер. Есть только один Бог, и Он — Бог единой и истинной веры.

Жоссеран разглядел неуклюжую фигуру аиста, свившего гнездо на крыше соседнего минарета, — зрелище столь же привычное для него здесь, как и в Акре. Он понял, что будет скучать по аистам, если когда-нибудь вернется во Францию. «Может, это и правда, может, я слишком долго прожил среди сарацин и заразился их ересями».

— Я лишь хочу сказать, что они не безбожники, как некоторые полагают.

— Если они не любят Христа, то как они могут быть не безбожниками?

Жоссеран не ответил.

— Мы здесь далеко от Акры, — продолжал Уильям, — но скоро мы вернемся, и я буду вынужден доложить о твоих словах. Тебе бы следовало попридержать язык.

«Чума на всех священников», — подумал Жоссеран. И тут же пришла другая мысль: «А может, я и не вернусь, если Бог будет милостив. Но с другой стороны, когда за все эти годы я видел милостивого Бога?»

***

XXI

Цвет озера сменился с фиолетового на черный. Темный силуэт гор впереди растаял на фоне свинцового неба, пронизанного золотыми лучами.

Он поежился в своих мехах. С тех пор как они начали подъем с равнин Самарканда, он стал одеваться на татарский манер: в толстую меховую куртку и войлочные штаны, заправленные в сапоги. Но ему все равно было холодно.

Его спутники расседлывали лошадей. Он оторвался от созерцания озера и присоединился к ним. Он погладил морду Кисмет, шепча слова ободрения. Бедняжка, сквозь бока у нее уже проступали ребра.

Он повернулся к Джучи.

— Нам предстоит пересечь эти горы?

— Вам предстоит пересечь еще немало гор и пустынь, прежде чем вы доберетесь до Центра Мира. — Казалось, их мучения доставляли ему какое-то извращенное удовольствие. Сам он, похоже, был невосприимчив к любым страданиям. «Зад у него, должно быть, твердый, как дубленая кожа», — подумал Жоссеран.

— Ваш шаман, — сказал Джучи, назвав монаха татарским словом, — не выдержит этого пути.

— *Deus le volt*, — прошептал Жоссеран по-французски. — Того воля Божья.

— Ты был бы не прочь пустить ему кровь.

— Он слишком скуп, чтобы истекать кровью.

Джучи оглянулся через плечо.

— Темнеет. Где он?

— Разве он не у своей лошади?

Но Уильяма не было ни у лошади, ни в шатре. Они обыскали лагерь, но его нигде не было.

Жоссеран нашел его у реки. Скинув верхнюю часть своего плаща, он держал в руке прут, который сорвал с тополя. Спина его была багровой и исполосована красными рубцами. Сидя в седле Кисмет, Жоссеран наблюдал, как монах хлещет себя веткой через плечо.