Великие перемены, невероятные перемены произошли за то время, что их не было! Карфаген? Это уже лишь труп города. Боги отвернули от него свою милость. Войти в порт? Их галера тоже может, смело! Никто не натягивает цепь, нет ни стражи, ни машин, нет в Котоне военных галер! Даже тех десяти старых бирем! О, Танит, почему ты покинула твой верный город? О, Танит, что будет? Что теперь будет?

— Не ной, а говори! Ничего не понимаю! — прервал его Тридон.

Теперь заговорил Идибаал, а Кадмос, немного остыв, добавлял новые пояснения.

Тридон, которого мало занимало происходящее на суше, наконец начал вникать в суть дела. По словам рыбаков, ситуация выглядела так: Масинисса напал на город, Карфаген пытался защищаться, но его войска были разбиты. Тогда кто-то подстрекнул народ приговорить вождей к смерти. Гасдрубал бежал из города, соединился с остатками своей армии и воюет на свой страх и риск. Нумидийцы атакуют слабо, потому что Масинисса заболел после первой победы, а его сыновья грызутся между собой, думая о престолонаследии. Казалось, что Карфаген вздохнет с облегчением. Гасдрубал двинулся вперед, отбил несколько городов, хотел даже ударить на саму столицу Нумидии, Цирту. Он слал послов к суффетам и в Совет, объясняя, что момент уникален, что в Нумидии смута, войска в беспорядке, что Нумидия — это Масинисса. Близкий конец этого человека — это конец ее могущества. Сейчас можно вернуть утраченные земли, укрепиться, обеспечить себе покой хотя бы со стороны суши. Лишь бы ему дали достаточно денег на войско, на подкуп враждебных нумидийцам племен, лишь бы прислали сколько можно людей.

В городе уже начали склоняться к его настояниям, пронумидийская партия притихла, народ радовался. Но в Риме знали, что происходит, и внезапно прибыло грозное посольство. Оно напомнило, что Карфагену не дозволено вести войн без разрешения Рима, что сама оборона от нашествия Масиниссы — это уже нарушение договора. За это вожди должны быть казнены, а город должен понести наказание: заплатить тысячу талантов золотом, выдать все военные машины, все оружие.

— И консульская армия с обоими консулами внезапно высадилась под Утикой! — вставил Зарксас.

— Так и есть! Римляне уже на нашей земле! О, Танит!

— Хуже! Утика, этот город псов и гиен, завистливый, вечно враждебный, подлейший из подлых, сдалась! Да, Утика приняла римский гарнизон, покорилась, она уже римская колония! Горе ей!

— Горе им, псам-предателям!

— Чего ты орешь? Вышвырнешь римский гарнизон? Нападешь на консульскую армию?

— Что думают делать в городе? — серьезно спросил Тридон.

— Кто? — вскинулся Кадмос. — Каждый думает по-своему, и каждый считает, что прав лишь он один! Суффет Абибаал, сторонник этого старого шакала, болтает, что как раз теперь Масинисса возьмет нас под свою опеку, потому что, говорит, очень зол на римский сенат за то, что тот послал войско и вмешивается в африканские дела. Подкупленные Римом кричат, что это наша, Карфагена, вина, что Рим имел право так поступить! Одни говорят, что теперь будет мир, а другие — что надо последовать примеру Утики и сдаться! Пусть нас римляне защищают от Нумидии, раз мы сами не умеем, а мы будем в спокойствии богатеть!

— А народ? — глухо спросил Оманос. — Ведь были в Карфагене люди, которые не хотели идти ни с Масиниссой, ни с Римом. Что они говорят?

— Ничего, — понуро ответил Кадмос. — А что им говорить?

— Какое мне дело до ваших карфагенских дел! — гневно прервал его Тридон. — Ты мне скажи, что с нашими пленниками? Их купят?

— А кто? Первым же требованием Рима было немедленно освободить и с почестями доставить в Утику всех невольников латинской крови. Как теперь даже упоминать о пленных римлянах из знатных родов? Или оружие. Да они же выдали все, что ковали или скупали сорок лет. Говорят, доспехов и оружия было на двести тысяч человек. На двести тысяч! Боги, да если бы это раздали, возникла бы армия, какой мир не видывал!

— Грош цена этим доспехам! — вставил Идибаал. — Воровство! Седьяфон ковал, а его тесть, суффет Гасдрубал, покупал! При этом все наживались: и Сихарб, и Гимилькар, и Клейтомах.

— Так ты говоришь, что никто здесь не купит нашу добычу?

— Даже слушать боялись. Суффет Гасдрубал кричал, что твою галеру надо захватить, а этих, как он сказал, «достопочтенных пленников и дам» — освободить. Только чем захватывать, когда военные галеры отданы Риму, а торговые все разбежались? Порт пуст.

Тридон заметил, что Кадмос сказал «твоя галера», а не «наша», как всегда говорил в последнее время, но ничего не сказал. Нахмурившись, он смотрел на белеющий в лунном свете город. Через мгновение он пробормотал:

— Да пожрет Аид этих трусов! Не хотят? И не надо! Но пусть знают, что у меня, Тридона, и у всех моих товарищей есть счеты с Карфагеном! Пленников отвезем в Египет, там их купят. Потеряем на этом, но Карфаген вернет нам сторицей. Эй, Аминтос, к рулю! Оманос, буди гребцов! Плывем в Египет!

— Может, все же подождать до рассвета? — осмелился возразить Оманос. — Гребцы очень устали, а здесь нам ничего не грозит. Утром поднимается ветер с суши, поплывем быстро.

— Я сказал: будить гребцов! — так рявкнул Тридон, что, верно, на всей галере все проснулись. — А ты, Оманос, еще одно слово — и полетишь за борт!

Но не успел пират исполнить приказ, как Аминтос от руля лихорадочно закричал:

— Эй, вождь, челн! От порта идет, и мчится быстро!

— К нам?

— Да, прямо к нам!