— Тебя — может быть, — отвечает Светозара. — А меня — нет. Ваша святая сила почитателя старых богов за порог не пустит.

— А, ну да… Постоянно забываю, что ты из язычников. Я спрошу у попа, может у него найдётся сарай, чтобы и тебя пристроить.

— Вот уж спасибо!

Деревушка оказалась на удивление безлюдной. Домов в ней много, причём многие довольно новые: из свежего сруба, с ровными крышами, но при этом на улице никого нет. Неужели тут водятся некие страшные чудища, что люди прячутся в избах уже на закате?

Немного приблизившись к цервушке, стало ясно, почему никого не было видно: все люди собрались на службу. Целая толпа народа затолкалась в церковь, а некоторым пришлось стоять снаружи, поскольку места совсем нет.

— Хм, — произносит Светозара. — Как странно.

— Ты о чём?

— Не знаю как это описать… обычно когда я приближаюсь к церквям и храмам, у меня внутри всё сворачивается. Я чувствую, будто мне там не рады. Здесь же всё нормально.

— Это от попа зависит, — пожимает плечами Никодим. — Если поп рад в обители Господа почитателям старых богов, то они вполне могут зайти внутрь.

— Наверное…

— Меня другое удивляет: когда Игнатий в Вещем службу устраивал, туда не так, чтобы много человек приходило. Даже в Киеве ты видела, сколько человек было в храме, а здесь вся деревня собралась. Не удивлюсь, если на службу и хромые, и больные пришли.

Никодим приближается к церкви решительно и с энтузиазмом, в то время как Светозара идёт неуверенно. Хоть святая сила и не преграждает ей дорогу, но она всё равно ждёт, что небеса разверзнутся и с неба в нёй ударит молния, поскольку она ступила на запретную для неё землю.

Подойдя достаточно близко, задние ряды людей оборачиваются. Никодим видит улыбки, вспыхнувшие на суровых лицах мужчин и женщин. Причём непонятно: они рады гостям или любезно встречают именно людей в дорогих одеждах. Так или иначе, никто их отсюда прогонять не собирается. Это уже хорошо.

В церквушке же Никодим замер — за кафедрой оказался сам Стихарь.

Его враг.

Его мучитель.

Человек, которого он ненавидит больше всего и больше всех на свете. У него аж мурашки пошли по всему телу! Столько времени этот человек приходил к нему в кошмарах, столько времени он представлял их возможную встречу, и вот она произошла. Всё взаправду. Даже и не верится… это всё равно, что оказаться рядом с самим дьяволом.

Постаревший на десять лет, но всё ещё живой. В последний раз, когда Никодим видел этого человека, он лежал на холодной земле с пробитой головой, и кровь тёмной лужей растекалась в стороны. Крови было столько, что невозможно было даже представить, что Стихарь каким-то образом выживет.

— Это он? — спрашивает из-за плеча Светозара.

— Он, — подтверждает Никодим.

Слишком часто он видел это лицо, будучи пленником. Он смог бы узнать его даже в толпе с большого расстояния. Каждая чёрточка отпечаталась в сознании. Правда сейчас он выглядел иначе, чем все те разы, когда спускался в подвал с едой. Прямо в верхней части лба у него красуется зажившая вмятина с волосами, торчащими в разные стороны.

След от удара шаром из глины.

— Я представляла его не таким, — шепчет Светозара.

— Правда? Каким?

— Ну таким… злым, хмурым, со сдвинутыми бровями и маленькими глазками с прищуром. А этот… приятный, что ли.

— О да, он приятный. Он, сука, очень приятный.

В тот день, когда Стихарь впервые с ним заговорил, он выглядел как самый обаятельный из людей. Внешне очень добрый, с мягким голосом, умеющий смеяться легко и заразительно. Когда он что-либо рассказывал, хотелось слушать. Только некоторое время спустя Никодим увидел его истинное нутро: жестокий, злобный, беспощадный и абсолютно бессердечный. Он был из тех людей, которых не трогают страдания других, даже наоборот — он упивался ими.

— … ибо сбивание молока производит масло, а толчок в нос производит кровь, — провозглашал на всю церковь Стихарь. — Так и возбуждение гнева производит ссору.

В его взгляде — бездонная доброта.

Окружающие слушают проповедь с восторженными лицами. Никодим же при виде этой ложной добродетели еле сдержался, чтобы не закричать, выплёскивая обвинения в лжи и лицемерии.

— Какой ясный пример нам приводит премудрый Соломон, — продолжает Стихарь. — Мы все знаем, что для взбивания масла молоко необходимо долго и упорно сбивать. Это действие, требующее усилия, терпения и инструмента…

Взгляд Стихаря скользнул по Никодиму, не задержавшись. Ни тени узнавания не скользнуло по его лицу, он даже не остановился в своей речи. Хотя чего ещё было ожидать: он уже не тот бледный мальчишка, с кожей натянутой вокруг костей.

— Так и гнев, он не возникает ниоткуда. Его нужно вызвать, сбить как масло. Человек — источник своего собственного гнева. Он сам его создаёт, сам усиливает. Наши необдуманные действия, наши гневные поступки — всё это приносит лишь вражду, вместо пользы, покоя и удовлетворения…