Шрифт:
— И тощий! — заявляю я, вытирая слезы и сопли.
— Так голодает! Объедками питается. Откормишь!
— Еще чего! Голодом заморю, проклятого!
— И лицом пригож…
— Пф-ф! Ага, пригож! Как девка! Даже борода не растет!
— Ну… Может, он колдун! У колдунов бороды не растут!
— Еще не хватало! — пугаюсь я.
— Да не, не колдун! Был бы колдун — утек бы уже! Обернулся бы птицей и улетел! — успокаивает подруга и добавляет — А то, что он полонянин, заложник, и положение имеет хуже курицы — так то не его вина!
— Ага, моя! — мрачно говорю я.
— А родился-то он княжичем! — с некоторым укором, будто соглашаясь с моим утверждением, произносит подруга, и добавляет — Не нам с тобой чета!
— Поговори у меня! — рявкаю я, и спрашиваю — Что ты за Мирко заступаешься? Сама, что ли, замуж за него хочешь?
— Я бы не отказалась! — заявляет Айка — Да кто ж мне позволит!
Испугавшись, что сболтнула лишнего, переводит разговор:
— Пойду узнаю, что там с баней!
— Погоди-ка! — говорю, вспомнив наказ князя — Иди скажи, что бы Мирко в баню отвели!
— Ага! — кивает подруга.
— Пусть спину хорошенько потрут! Пусть кожу сдерут! Или кипятком ошпарят! Так и скажи!
— Ага! — снова соглашается Айка, и убегает выполнять поручение.
А я продолжаю страдать и сетовать на свою судьбу.
Моя мамонька умерла, когда я еще маленькая была. А тятенька был воином, князевым дружинником. И меня ростИл, как воина, как мальца. Оставить меня было не с кем, и отец брал с собой в походы. И Борислав Судишу с собой брал. Так что, мы с княжичем дружны с детства.
Погиб тятенька, когда мне исполнилось десять годков. Погиб, закрыв собой князя от вражеской стрелы. И взял меня Борислав в семью, назвав дочкой.
Жизнь моя почти не изменилась — походы, а в перерывах ратная подготовка.
Потом, княгиня-матушка взялась за мое воспитание — велела носить сарафан, и принялась учить женским премудростям, женскому поведению, скромности и послушанию — готовить к замужеству. Все это мне не особо нравилась, но матушка была строга — бывало, меня даже пороли. Так что, и женской работе я научилась. Но в походы все равно ходила, с соизволения батюшки, только теперь с Судиславом — он возглавлял рать.
И случилась у нас с Судишей любовь… Да такая, что сердце на разрыв… И немудрено — красив княжич, как Лель, о котором бояны сказы сказывают… Да и я не дурнушка — высокая, белокосая, кожа кровь с молоком, и глаза синие. Чего б нам с княжичем не влюбиться, если мы и днем и ночью вместе?
Судислав герой, подвиги совершает. И я не отстаю — много врагов полегло от моей руки. Великий Князь хвалил не нахвалился…
Да…Была я героиней, пока глаз на княжича не положила… И сразу подвиги мои забылись, а вместо награды — никчемный муж! Да еще и с приговоркой, что рада должна быть, ведь жених княжеских кровей. А я — чернь, дочка обычного ратника.
Зря считала себя частью княжей семьи… Никогда ею не была.
Выглядываю в окно — вдруг Судиша по двору пройдет?
Княжеские хоромы высокие, а моя светелка в тереме. Так что, вижу не только двор, но и почитай весь город.
Вижу сады, где яблони склонились до земли, усыпанные плодами. Серпень же на дворе, все созревает. И ягод, говорят, уйма. Зима, значит, суровой будет… Ох. Раньше меня это не особо касалось — в княжеском дворе в любой год голодным не останешься. Да и есть кому об урожае позаботится. А теперь я сама стану хозяйкой. Ой, мамонька родненькая! Как справлюсь-то? С таким мужиком бесполезным…
Всхлипываю, и вижу сквозь пелену слез дворого мужика Белуна, который дрова колит. Для бани, мабудь.
Без рубахи трудится, явив моему взору красивое мускулистое тело. Бывают же мужики! И Судислав такой, только еще красивше!
А мне достался мелкий да дохлый…
Надо будет на капище сходить, богам подношение отнести. И попросить, что б избавили от постылого жениха. Уж лучше вообще не замужем, чем с таким мужем!
Глядишь, боги смилуются, что-нибудь случится, и свадьбы не будет…
Глава 3
Жестоки боги, и нет в них жалости. Подношения приняли, а свадьбу не отменили. Настал этот день, ровно через две недели после сговора.
…Гости пируют чуть ли не с утра, а я сижу в своей светелке. В красном сарафане, и со свадебным обручем на голове, удерживающим распущенные волосы. С подружками, оплакивающими мою молодость и свободу.
Подруг у меня нет — всю жизнь с мальцами да мужиками. Но, девки пришли, по велению матушки—княгини. И вот — песни поют, да рожи корчат печальные — будто сочувствуют. Но я вижу и слышу, как они, втихомолку, хихикают надо мной, и моим никакущим женихом.