— Это нарушило ваши планы? Я думала, вы не станете возражать против моего общества. Или вчера в театре мне это только показалось?..

— Ваше общество — лучшая награда за любые лишения.

— Приятно слышать. К тому же врачей нам как раз не хватает.

— Я не врач, вы же знаете.

— Конечно врач — у вас есть удостоверение, в котором так написано. Мне нужно навестить нескольких больных. Вы будете сопровождать меня как врач. Или донести на вас за самозванство?

Диего смотрел на нее в нерешительности, пытаясь понять, реальна ли ее угроза или это просто предлог, чтобы вместе скоротать время вынужденного заточения. Легкомысленная дама, которую он встретил в театре фантасмагорий, уже не казалась ему такой легкомысленной. Интересно, какова же Ана Кастелар на самом деле? Она была собой, когда смеялась над остротами лощеного красавца, или стала собой сейчас?

____

Дельфина, мать Хуаны, оказалась смуглой полноватой женщиной с таким глубоким декольте, какое в Мадриде увидишь не часто. Ее напористый вид не вязался с мягким голосом и обходительными манерами.

— Моя дочь говорит, ты хочешь видеть Львицу. Уверена, что тебе это нужно?

— Мне нужны деньги для себя и для сестры.

Лусия знала: сомнений лучше не показывать. Дельфина окинула ее взглядом, прикидывая, стоит ли сказать что-нибудь еще, и решила воздержаться. Не ей разубеждать чужую девочку, если она сама уготовила такую же участь собственной дочери.

— Это лучше, чем наняться служанкой в дом, где тебя все равно изнасилует хозяин, или стать прачкой и отморозить руки, или побираться на улицах, чтобы тебя все презирали, или выйти замуж и быть постоянно избитой и с целым выводком детей. Бывает жизнь и похуже этой. Хотя сейчас из-за холеры у нас не так много клиентов… Подожди здесь, Хосефа тебя позовет.

Дельфина оставила Лусию на кухне, гораздо более чистой и лучше обставленной, чем любая из тех, что девочка видела за свою недолгую жизнь. У них дома, в Пеньюэласе, кухней назывался угол, где можно было развести огонь, чтобы поставить на него котелок. А здесь была даже дровяная плита — Лусия разглядывала ее, не смея прикоснуться. Железная печь была выкрашена в черный цвет, в ней имелось множество ящиков в позолоченной окантовке. В самом большом ящике находилась топка; в другой клали уголь или дрова; в третий сыпалась зола, которую потом использовали для варки мыла; сверху в плите были отверстия, а в них особые кольца, на которые ставят кастрюли и сковородки. Сейчас печь была холодной, но зимой огонь, наверное, горел постоянно, чтобы всегда была горячая вода, и это место оставалось самым теплым в доме.

Особую зависть у Лусии вызвали огромные блюда, полные луковиц, помидоров, перцев и тыкв… Владей она такими богатствами, она не ждала бы сейчас разговора с Львицей и могла бы прокормить сестру сама. Девочка прикидывала, не стащить ли все это, но здравый смысл возобладал: она понимала, что совершит глупость, ведь через несколько дней еда все равно закончится. В то же время у Лусии появилась надежда: если она останется здесь, то сможет раздобыть достаточно денег, чтобы сбежать из Мадрида.

Кухня оказалась сквозным помещением: мимо то и дело сновали женщины, одни без особого любопытства лишь здоровались с Лусией, а другие и вовсе не обращали на нее внимания. Наконец вдалеке послышался глухой стук, равномерное «ток-ток», словно какой-то старик при каждом шаге ритмично постукивал тростью. Звук постепенно усиливался, приближаясь. Лусия представила себе Львицу: неспешно идет, стуча каблуками по деревянному полу, и, наверное, курит сигарету в мундштуке. Но вместо Львицы на кухню ввалился грязный калека без правой ноги. Из закатанной штанины торчала отрезанная выше колена культя. Передвигался он при помощи костылей, которые, казалось, с трудом выдерживали его вес. Калеку звали Маурисио. Он сбежал из богадельни на улице Сан-Бернардино, и Хосефа иногда позволяла ему ночевать в ее доме в обмен на помощь по хозяйству и мелкий ремонт. Маурисио был мастером на все руки и, пожалуй, только этим и мог бы похвастаться.

— Что ты тут делаешь?

— Жду Львицу.

— Будешь на нее работать?

— Не знаю.

— Если останешься, хочу быть твоим первым клиентом.

Он окинул Лусию похотливым взглядом, от которого ей стало дурно. Она уже начала искать предлог для бегства, но в этот момент на кухню вернулась Дельфина:

— Хосефа ждет тебя в зеленой гостиной.

Стены зеленой гостиной были вполне предсказуемо обиты зеленым шелком, кресла с позолоченными ножками тоже были зелеными, но другого оттенка. Хосефа Львица сидела за небольшим, накрытым для нее одной столом и, очевидно, только что закончила обедать. На столе стояли большая чашка и блюдце, на котором лежал кусок хлеба с маслом.

— Кто ты такая?

— Меня зовут Лусия.

— Что тебе нужно в моем доме?

Лусия медлила с ответом, не сводя с собеседницы глаз. Хосефе было под сорок, но выглядела она хорошо. Черные, возможно крашеные, волосы были собраны в подобие пучка, никакой косметики на лице. Не сложно было догадаться, что под легким пеньюаром она совершенно голая.

— Сколько тебе лет?

— Шестнадцать.

— Врешь. Ты девственница?

— Четырнадцать. А с мужчиной я никогда не была.

— Ну-ка, разденься.

Лусия сняла верхнюю юбку и рубашку и осталась в грязных лохмотьях, бывших когда-то ее нижней юбкой.

— Все снимать?

— Да, все.

Лусии стало неловко, что женщина разглядывает ее с головы до ног. Потом Хосефа велела ей повернуться спиной. Усилием воли Лусия прогнала мысли о матери и о том, что бы она сказала, узнав о таком позоре.

— У тебя красивое тело. И натуральные рыжие волосы — таких, как ты, не много.

— Можно одеться?

— Нет, сейчас тебе принесут все чистое. Твои тряпки только в печку годятся. Ты в них похожа на побирушку. Почему ты хочешь здесь работать?

— Мне нужны деньги. У нас умерла мама, дом снесли. Нам с сестрой некуда идти, ей только одиннадцать.

— Жизнь в этих стенах не из легких.

— Но это все равно лучше, чем то, что у меня есть. Только об одном прошу: не позволяйте ничего со мной делать колченогому.

Хосефа засмеялась и позвонила в колокольчик:

— Маурисио? Да он даже если отдаст все, что за всю жизнь заработал, не сможет заплатить столько, сколько я намерена потребовать за твою девственность. Сейчас можешь идти, а завтра жду тебя здесь в это же время.