— Огонь! ОГОНЬ! — завопил Рейнхард, хватаясь за меч. Арбалетчики выстрелили — тридцать болтов — свист, удары о камень, искры! Но там только пустое пространство, она уже несется вперед — прямо в строй щитоносцев!

— Щиты! Сомкнуть! Держать строй! ДЕРЖАТЬ СТРОЙ! — Щитоносцы подняли щиты — плотно, как стена. Копья выставлены — лес железа.

Удар. Строй будто взорвался, но это не магический огненный шар, это она ворвалась внутрь, пробив первые ряды, грохот, крики, хаос!

Боек боевого молота старого барона сверкает на солнце, сливаясь в блестящую дугу! Щиты раскалываются — как картон, как тонкий лёд. Осколки летят во все стороны — дерево, металл, искры. Люди разлетаются — как куклы, как тряпки. Один отлетел влево — рухнул, не встал. Другой вправо — упал, кровь хлынула. Третий назад — врезался в товарищей, все упали. Кровь брызжет — во все стороны, фонтанами, облаком. Чёрные капли на камне, на доспехах, на лицах.

Крики — короткие, оборванные, ужасные. Хруст костей. Звон металла. Шлепки — словно кто-то гигантский бьет ладонью по огромному стейку — влажные, страшные. Строй рассыпался — мгновенно, как карточный домик. Солдаты отступают, расступаются, падают. Кто-то бежит. Кто-то стоит, не веря глазам.

Алисия не остановилась. Прошла сквозь строй — как нож сквозь масло. Десять метров за три секунды. За спиной — хаос. Десятки тел на земле — мёртвые, раненые, кричащие. Лужи крови. Обломки щитов. Сломанные копья.

— Держать строй! — выкрикивает Рейнхард, взмахивая мечом: — держать… — но держать уже нечего. Страшный сон тяжелой пехоты — прорванный строй. Когда щиты больше не служат защитой и преградой на пути противника, становятся просто ненужной тяжестью в руках, когда не знаешь откуда тебя может ударить булава или молот, когда в тесноте рукопашной схватки внутри рассыпанного строя невозможно отличить своих от чужих и каждый миг ожидаешь что вражеская мизекордия найдет щелку в твоих доспехах. Больше всего его пугает мысль о том, что строй Первого Штурмового прорвала одна девушка! Пусть она — Паладин, пусть она — Безымянная, но демоны дери — одна девушка!

— Копья долой! В щиты! — командует Рейнхард и по его команде оставшиеся — бросают копья на землю, опасность слишком близко, от копий уже нет толку. Теперь осталось биться как в древних легионах Альберио — давить ее щитами и доставать короткими клинками в промежутке между ними и…

Удар! Еще один! Расколотый надвое щит, выпученные глаза, пролетающий мимо Рейнхарда обрывок… ткани? Взмах боевого молота и его люди падают на землю как подкошенные — с раздробленными головами, разбитыми щитами, с доспехами, проломленными в грудине аж до позвоночника. Он видит, как умирает на земле Блажек, пикинер из Пустовицы, совсем еще молодой парень, сын молочника. Пришел только год назад, а теперь — захлёбывается в своей крови, пытаясь зажать руками дыру в груди, большую дыру — как раз по размеру бойка молота старого барона…

— Демоны! — рычит Рейнхард, бросаясь в атаку: — умри, тварь! Я не прощу тебе командира!

Удар!

Последнее что видит Рейнхард — это синее-синее небо над головой. Пронзительно синее и такое близкое, что кажется — просто протяни руку и коснешься его пальцами. Наступает тишина. Тишина и спокойствие. Он поднимает руку вверх и с удивлением видит, что на месте его правой кисти — обрывок чего-то отвратительно бурого, красного, с торчащими обломками костей. Он успевает подумать, что это нехорошо, а потом… потом нога в серебристом доспехе с размаху опускается ему на голову.

Густав стоял у края проёма, там, где ещё час назад были массивные дубовые створки. Теперь — куча обугленных обломков, дымящихся, чёрных. Шляпа сдвинута на затылок, рука на рукояти топорика. Глаза прищурены — смотрит вперёд, на мост, на поле боя. На неё.

К нему подбежали первые — те, кого Элеонора подняла раньше всех. Рудольф — лейтенант «Алых Клинков», шрамы на лице, палаш в руке. Выбежал из-за угла здания, тяжело дышит, остановился рядом с Густавом. Открыл рот — хотел спросить что-то. Посмотрел туда, куда смотрит Густав.

Замер.

Рот остался открытым, глаза расширились. Палаш чуть опустился — рука ослабла, но пальцы не разжались. Сжал рукоять — крепче, инстинктивно.

— … охренеть…

Максимилиан тоже из «Алых Клинков», молодой рубака, куртка нараспашку, кавалерийский палаш в руке. Выбежал следом, остановился, посмотрел туда же. Часто-часто заморгал, так, словно бы не верил своим глазам. Палаш задрожал в руке — слегка, еле заметно. Пальцы побелели — сжал так сильно, что костяшки хрустнули.

— … святые угодники… — пробормотал он.

Дитрих — сержант тяжёлой пехоты, здоровяк, двуручный меч на плече. Вышел медленно, тяжело — голова раскалывается после заклинания. Остановился за спинами, посмотрел через плечо Рудольфа. Замолчал. Несколько секунд — просто смотрел.

Меч съехал с плеча — рука ослабла. Опустился вниз, острие коснулось камня. Но пальцы не разжались — держит, крепко, как учили.

Сглотнул — тяжело, горло пересохло.

Сорок лет на войне. Видел всё. Штурмы, резню, магов, големов. Но такого… Такого не бывает.