Мы поднялись наверх по короткой дороге к большому огороженному стеной участку.

Альбия проскочила вперёд, хотя Клаудия тяжело дышала, поэтому мы с Хеленой замедлили шаг ради неё. Внутри стен святилища был разбит сад. Даже в декабре здесь было приятно прогуляться среди подстриженных деревьев, тихих беседок и статуй, любуясь прекрасным видом на озеро. Вокруг храма располагались и другие сооружения, включая пустой театр.

«Ты выглядишь слишком мужественно», — сказала мне Хелена. «Мы тебя не возьмём. Они поймут, что я трачу уйму времени, отгоняя тебя и пытаясь не забеременеть». Я молча поднял бровь, напоминая ей, что вчера вечером никакого отгораживания не было.

Елена покраснела. «Джакинтус будет нашим телохранителем».

Он был до смерти возбуждён; он надеялся, что из подлеска высунет морду дикий кабан – не для того, чтобы превратить её в эскалопы и террин, как следовало бы, а чтобы сразиться с ним. «Он найдёт тебя, когда мы закончим. Иди и развлечся где-нибудь, Маркус, а мы встретимся позже». «Надолго ли ты?» «Недолго». «Любой муж знает, что это значит». Мы видели паломников в святилище. Я полагал, что к святилищу плодородия будет недолгая очередь. Жрецы заставят всех ждать, чтобы выбить их из колеи и сделать внушаемыми – или, как они сказали бы, позволить успокаивающему влиянию святилища успокоить их.

«Ой, не поднимай шума. Иди поиграй в лесу, Фалько, и будь осторожен!»

Вудс меня не пугал.

Я бродил несколько часов. Я обыскал все маленькие святилища, храмы и места отдыха – занятие, которое оказалось таким же утомительным, как я и ожидал, – а затем прошёл по заросшим сорняками тропинкам среди деревьев. Хмурясь от холода и скуки, я прислушивался к шорохам и вздохам, которые природа изобретает, чтобы нервировать городских жителей, оказавшихся на открытом пространстве. Я помнил это по Германии. Мы неделями бродили по лесу, становясь всё более подозрительными; я знал, каково это – быть совсем одному в лесу, даже ненадолго.

Каждый треск веточки заставляет сердце биться чаще. Ненавижу этот запах старых звериных троп и подозрительных грибов. Меня пугает это ощущение, каждый раз, когда выходишь на поляну, что кто-то или что-то зловещее исчезло на одной из этих сырых тропинок за мгновение до тебя – и всё ещё где-то рядом, наблюдая за тобой враждебными глазами.

Я понимал, как тёмные легенды о Неми возникли ещё в доисторические времена Рима. Это место веками считалось священным. В былые времена считалось, что здесь всегда был Король Рощи, верховный жрец, который первым приходил сюда беглым рабом; он срывал золотую ветвь с особого дерева, которая поддавалась только истинному претенденту. Он находил и убивал в поединке предыдущего Короля Рощи. После этого ему оставалось лишь с нетерпением ждать, когда следующий беглец появится сквозь призрачный туман и убьёт его… Эти кровожадные дни, предположительно, закончились, когда император Калигула небрежно решил, что нынешний правитель слишком долго находится на своём посту, и послал более жёсткого человека, чтобы сместить его и сделать rex Nemorensis гражданской должностью, предположительно, на обычных условиях.

У государственной службы есть и тёмная сторона. Зарплата всегда мизерная, а пенсионные права — ничтожные. Делай свою работу хорошо, и какая-нибудь посредственность обязательно возненавидит, и в итоге тебя сместят в сторону, уступив место недоделанному любимчику начальства, который не помнит былых времён и не уважает богов…

Калигула любил Неми. Он использовал это место как роскошное убежище. Он построил две потрясающие баржи, чтобы плавать по озеру, словно плавучие дворцы удовольствий. Я слышал, что эти баржи были больше и ещё более роскошны, чем позолоченные государственные баржи, использовавшиеся Птолемеями на Ниле; их

Великолепные каюты на борту включали в себя полный комплекс ванн. Они также имели все виды первоклассного морского оборудования, некоторые из которых были специально разработаны. В вежливой версии эти огромные корабли были построены для того, чтобы безумный Калигула мог участвовать в обрядах Исиды. Более правдивая версия гласит, что они предназначались для императорских оргий.

Я добрался до берега, где встретил человека, который утверждал, что когда-то работал на судах. Старый увалень теперь проводил дни, мечтая о былой славе. У него хватало ума мечтать вслух, чтобы принимать милостыню от посетителей. Ещё более скучающий, чем я, он был рад поговорить за полсестерция в довольно изящном бронзовом ведре, которое у него как раз оказалось под рукой. Он признался, что украл ведро с борта. Он рассказал о тройной свинцовой обшивке корпуса и тяжёлой мраморной облицовке кают и юта; кнехтах с львиными головами; революционных осушительных насосах и складных якорных штоленах.

Он клялся, что там были вращающиеся статуи, приводимые в движение бронзовыми подшипниками на тайных поворотных кругах. Он рассказал мне, как эти огромные церемониальные баржи были намеренно затоплены после того, как Клавдий стал императором. Я слышал о множестве дурных поступков при Клавдии, но престарелый правитель, по крайней мере, утверждал, что навёл порядок в обществе. В первые дни своего многообещающего правления он приказал уничтожить символы роскоши и упадка своего предшественника. Баржи Неми были потоплены. А затем, как любой король Рощи, знающий свою обреченность, старый Клавдий устроился в ожидании, когда амбициозная мать Нерона подаст ему роковое блюдо из грибов. Сумасшедший старый император мёртв; да здравствует ещё более сумасшедший новый молодой император.

Мысль о потерянных кораблях угнетала меня. Я вернулся в лес. Я уныло бродил. Внезапно из-за ближайшего дерева выскочил человек с огромным оружием и бросился на меня. Мой противник дрался грубо, но был крепок, полон решимости, и когда он взмахнул своим огромным мечом, я увидел панику в его глазах. У меня не осталось никаких сомнений: его единственной целью было убить меня.

XLVII

Я принёс свой меч, но не смог сразу выхватить его из ножен, уютно устроившихся под мышкой. Сначала я был слишком занят уклонениями. Вокруг было много деревьев, за которыми можно было прыгнуть, но большинство из них были слишком тонкими, чтобы служить настоящим укрытием. Мой противник рубил стебли молодых деревцев с той же злобой, с какой садовник рубит гигантский чертополох.