Огастос сидел на нагретом солнцем валуне, щурясь в высокое небо. Горлан — его туповатая верховая птица — охотился вдалеке, камнем падая на островки суши между многочисленных озёр. Над горизонтом плыли зубцы Седых гор. Там, в неприступной Цитадели, в замке Фресс, его ждали к сумеркам. Огастос лениво наблюдал за бесплодными попытками гнуса проникнуть за барьер охранного слова. Крошечные тварюшки могли бы съесть человека живьём, но никак не могли подлететь достаточно близко. Горлан исчез из поля зрения, значит, жадно и неаппетитно драл свою жертву где-нибудь на земле. Огастос неохотно встал, наступив на свою удлинившуюся тень, и оглушительно свистнул. Звуки вокруг замерли, даже столбики вьющегося гнуса качнулись прочь. Издалека послышался хриплый вопль — это отозвался горлан. Огастос вздохнул, поправил камзол и отправился на звук, перепрыгивая через напитанные водой низинки и топча сапогами жёлтые, голубые и фиолетовые головки мелких цветов, заполонивших все сухие участки как раз там, где он старался идти.

«Зачем я ему понадобился?» — Одна и та же мысль возвращалась снова и снова. Младший отпрыск правящего рода, одиннадцатый сын, не одаренный и капелькой той самой крови, что сделала бы его почти всемогущим, он старательно избегал холодной снисходительности родни. Ему, как и остальным «неудавшимся» детям Дома Фресс, достались сплошные обязанности, и пусть бы так — его всё устраивало, лишь бы не приходилось возвращаться в Седые горы. Однако ослушаться приказа он не мог. Побуждающая воля магического зова отца была сильнее, чем любая попытка его жалкого протеста. Неповиновение могло запросто искалечить, а то и убить его, да и любого другого, кроме Аарис и Валиса. Или матери, будь она жива.

Высокий худой юноша в прекрасно скроенной одежде, темноволосый, с узким, бледным, но не лишённым приятности лицом, быстро передвигался по бесконечной равнине, резко взмахивая руками в такт отчаянию своих мыслей.

Горлан отодрал последний кровавый кусок от своей жертвы, зажатой в когтях огромных лап, и торопливо заглотнул его, запрокидывая уродливую голову. Правым глазом он видел фигуру хозяина, приближающуюся к месту трапезы, и ощущал растущее желание лететь. Он, конечно, не мог знать, что это желание было навязано ему магическим словом приручителя.

Холод и два цвета, серый и белый, окружили Огастоса со всех сторон, едва его громадная сизокрылая птица приземлилась за стенами Цитадели. От входа прибежал услужник, принявший поводья горлана. Птица завопила, пытаясь клюнуть чужака. Изогнутый клюв длиной в локоть хотя и был перехвачен петлей наклювника, но опасность представлял, и немалую. Однако услужник знал нужное слово. Горлан успокоился и послушно пошёл за ним, скребя когтями по камню. Стремительный и ловкий в небе, на земле горлан двигался неуклюже, резко вращая головой на короткой, плотной шее и недобро зыркая по сторонам. Огастос скривился: а хоть бы и сожрал он услужника, в замке Фресс — не зевай.

Поёживаясь, младший из семьи Фресс ступил под тёмно-серые каменные своды. Внутри было тепло. И светло. Росли цветущие кусты в широких кадках, и ничто не напоминало о вечных льдах за порогом. На нижней ступени парадной лестницы его поджидала Геса, ничуть не изменившаяся со дня их предыдущей встречи, а прошло уже… года три? Невысокая, но исключительно красивая, с горделивой осанкой и холодным, неприступным выражением на лице — его старшая сестра.

— Долго добирался, Огги. Прибыл последним. Никак не повзрослеешь, да? — Её голос звенел серебряным колокольчиком, но в синих глазах не таяли льдинки.

— Я тоже рад тебя видеть, Гес, — отозвался он, подавив желание коснуться белой руки, лежащей на перилах.

Он любил сестру, рано заменившую ему мать, и знал, что она любит его тоже, но замок давил на них даже сейчас, когда они в нём больше не жили.

— Зачем он собрал нас, Геса? — поинтересовался Огастос у чёрной косы, перевитой золотой нитью, сбегающей по спине идущей впереди сестры.

— Не сказал, — тихо ответила она, не оборачиваясь.

Большой зал с терявшимся в высоком полумраке сводчатым потолком, громадным камином, длинным каменным столом, выраставшим из кладки пола, и отцовским местом во главе был полон членами семьи Фресс. Всеми, оставшимися в живых. В последний раз такое количество родственников Огастос видел в день кремации матери. То есть очень давно.

Не было в зале только отца. Великий Маг Рего Фресс пока не почтил родственников своим присутствием. Зато роль хозяев исполняли Аарис — брюнетка с жёсткими, отцовскими чертами лица, на три года старше Огастоса, и Валис — первенец, ему было уже за сорок. Брат, который годился Огастосу в отцы. В будущем — Великие Маги Фресс, наследники Дома.

Огастос поёжился, но не от холода: по залу прошелестело эхо магического слова такой силы, какой пока обладал только он — отец. Двери распахнулись, и все присутствующие обратили лица к вошедшему — высокому, прямому, словно корабельная мачта, седому человеку. Назвать стариком этого, уверенно впечатывающего каблуки в камень пола, мужчину язык не поворачивался. Тёмные глаза оглядывали собравшихся из-под разлетающихся к вискам бровей. Холодный, пронзительный взгляд коснулся и Огастоса, но он глаз не опустил, только сжал кулаки.

От застывшей рядом сестры пахло весенними цветами, но запах страха они перебить не смогли. Он исходил от каждого в этом зале, витал в воздухе.

«Наш страх придает ему сил, это же так очевидно», — вдруг понял Огастос и ужаснулся, услышав негромкий смешок, прозвучавший исключительно в его голове.

Отец занял своё место, и остальные потянулись к столу, накрытому не для пира, но для разговора: графины с питьём, бокалы голубого стекла — вот и всё, что на нём было. Геса расположилась справа от Огастоса, а тучный неразговорчивый дядька — Боас, кажется, — слева. Кем он приходился ему, Огастос точно не знал. Зато напротив усадили старуху Ш-ш. У неё было мудреное имя, была она знатной ведьмой, злобненькой и хитрой… пока не выжила из ума лет двадцать назад. С тех пор на каждый громкий звук она шипела змеёй, загадочно прикладывая к губам сухой, искривленный старостью палец. Зачем отец позвал её, Огастос не понимал. Впрочем, от него самого толку было не больше. Наконец все расселись и Великий Маг обратился к тем, с кем его объединял род.