— Да ладно, люби, кто же тебе запретит? Но исполняй свои обязанности, Абдуллатиф, и не наглей! — произнес Иблис уже без улыбки. — А ты про эти золотые правила забыл! По какому праву ты жрал души, у которых еще имелся потенциал? Если уж ты оказался рядом, то должен был подводить их к нам по правилам, через упадок, душевные недуги, пьянство, — да что там, тебя учить не надо. А ты решил в одно рыло полакомиться! И думал, что тебе опять все сойдет с рук?

Латиф снова вспомнил про вечеринку Хафизы и только мрачно вздохнул, не зная, что сказать властителю.

— Молодец, что хоть не отпираешься, — кивнул старый демон. — Нет, я-то понимаю, что обвинять тебя в том, что ты такой, — все равно как обвинять дождь в том, что он идет. Но из-за твоего легкомыслия у нас начались проблемы с хозяевами нижнего мира на Севере. Ты перешел дорогу колдунам, те донесли высшим духам, а им не нравится, что на их земле кто-то попирает установленный порядок ради собственных прихотей! И если мы к твоим причудам успели привыкнуть, то от них поблажек не жди. Теперь ты понял, почему я пожелал тебя видеть?

— Понял, повелитель, — произнес Латиф. Сейчас ему, как во время болезни Гелены, больше всего хотелось просто исчезнуть, а Иблис откровенно наслаждался его отчаянием.

— Так вот знай, что мы очень не хотим с ними ссориться: это может привести к глобальным сдвигам в мироздании, которые сейчас никому не нужны. Одно из их условий для мирного разрешения конфликта — это твое наказание, Абдуллатиф. Вот мы с тобой и перешли от основного блюда к десерту...

Иблис позвонил в медный колокольчик над столом и в кабинет вошел тот же субтильный человечек, неся поднос с тремя бокалами и пиалами, полными черной склизкой массы. Вглядевшись, Латиф понял, что это жареная кровь — блюдо, которым баловались и в человеческом мире. Вино вековой крепости старейшина получал в дар из самых древних хранилищ со всех уголков света.

Хозяин поставил один бокал перед собой, другие — перед Латифом и своей наложницей, и произнес:

— Что же, Абдуллатиф, пей, уважай наше гостеприимство.

— Благодарю, повелитель, — сказал Латиф и пригубил вино одновременно с ними, абсолютно не чувствуя вкуса. Иблис опустил тонкую ложечку в черную жижу и стал кормить ифритку — кровяной сок потек по ее подбородку, шее и грудям, и она с удовольствием растерла его по гладкой коже.

— Думаешь, я желаю тебе вреда? — вдруг усмехнулся старый демон. — Абдуллатиф, не забывай, что я знаю тебя дольше и лучше всех в этом глупом обреченном мире! И когда ты явился сюда угрюмым потерянным отроком, боящимся собственной силы, — кто тебя научил с ней управляться?

— Вы, повелитель, — уверенно подтвердил Латиф. — И я очень благодарен вам за это...

— А теперь я должен признать, что плохо учил, — развел руками Иблис. — И остается лишь учесть ошибки и не допускать, чтобы прочие ифриты так же наглели, привыкали к вседозволенности и навлекали на нас гнев других властителей.

— Что вы сделаете со мной, повелитель? — не утерпел Латиф.

— Да что же ты побледнел-то так? — расхохотался хозяин. — Успокойся, жить будешь, но не так весело и ярко, как прежде! Ты больше не сможешь переноситься, Абдуллатиф. Раз тебе так дорога твоя возлюбленная, вот и топчите землю вместе, на равных, и посмотрим, сколько ты вытерпишь.

— Нет! — воскликнул Латиф и тут же осекся, — нет, повелитель, не поступайте так со мной! Я признаю, что серьезно провинился, что заслуживаю наказания, но почему такого? Это же прикончит меня как духа! Неужели Север настаивал именно на этом? Я же не один такой! Почему вы весь гнев направили на меня?

— Вообще-то не в моих правилах обсуждать свои решения и приказы, — произнес Иблис без усмешки, — но из уважения к прошлому я тебе отвечу. Ты растерял свои силы, Абдуллатиф, у тебя мало времени, и нам легче и выгоднее дать тебе отставку, чем шанс реабилитироваться. Тебе уже дышат в спину такие же дерзкие, жестокие и склонные к распущенности, — но они моложе, и за это мы готовы простить многое.

Старый демон вздохнул, осушил свой бокал и поставил его на поднос дном вверх.

— А теперь прощай, Абдуллатиф, больше не увидимся...

— Нет! — бестолково выкрикнул Латиф и вцепился когтями прямо в щеки. — Нет, нет! Как мне теперь жить? Зачем теперь жить!

Он еще повторял это, срывался на крик, извергал в пустоту арабские проклятия, когда вокруг давно не было ни кабинета Иблиса, ни готического фасада, ни моста, — только пустырь, на котором когда-то затевалось строительство нового жилого комплекса, но так и заглохло. Кое-как опомнившись, Латиф поднялся с колен. Он пощупал лицо, которое было все в засохшей крови, и понял, что домой придется добираться в таком виде, под множеством человеческих глаз, среди тел, оскверненных пищеварением и болезнями, в запахе их унылого промозглого быта, — и что все это теперь будет с ним постоянно. Ноги почему-то болели так, будто ему подрезали сухожилия, но деваться было некуда. Не умирать же прямо здесь, не увидев больше Гелену и не разобравшись с врагами! Но как он теперь ей покажется, сломленный, отверженный, со следами кровавых слез на щеках?

Демон бессильно закрыл руками лицо и страшно, по-звериному завыл. Наконец опомнившись, он неровной походкой двинулся от пустыря к дороге, которая вела в город. Указатели ему не были важны: подгоняли только нюх и злоба, и добыча находилась где-то совсем недалеко. Вся ненависть к роду людскому, вкупе с голодом, обострилась во много раз: казалось, он был готов до капли высосать из этого города всю силу, весь смех, всю любовь к жизни, раз уж этого не смог сделать колдовской мороз.

Где-то на обочине, у полумертвого микрорайона, Латиф остановился и поднял руку навстречу приближающейся машине. Та плавно затормозила, а поравнявшись с ним, водитель опустил стекло и настороженно посмотрел на голосующего.