— Осколочный!

Орудие уже повернулось в нужную сторону и через секунду выстрелило. Хорошо, что я успел открыть рот и закрыть уши. Пусть орудие и двухфунтовое, но гремит весьма здорово.

Оглядываюсь. Пулеметчики нашли цель и цедят короткими очередями. Абордажники с длинными винтовками также стреляют. Мне не видно куда. Видимо, по стругам.

— Осколочный!

Подающий пробегает мимо меня, и я тут же открываю рот. Палят наводчики без команды. Федор наводит куда-то бинокль.

— Есть!

— Стрелки к борту!

Осторожно передвигаюсь к правому борту и устраиваюсь около амбразуры, стараясь не отсвечивать. Солнце почти село, в его отблесках заметны плывущие по течению остатки стругов. Часть из них разметала снарядами, другие напрочь изрешечены пулеметными очередями. В воде видны головы неудачливых разбойников. Сегодня им не повезло. Рядом раздаются выстрелы. Живыми степняки никому не нужны. Такие тут жестокие поконы. Передвигаю автомат и выцеливаю цепляющегося за доску разбойника. Жалости в моем сердце не осталось. Я часть этого мира. Мягко выжимаю спусковую скобу. Деревянный приклад толкает в плечо. Голова исчезает. Или ты, или я, иного здесь не дано. Меня бы тот резал на ремни, не сомневаясь. Атаку мы успешно отбили. Что это было? Жадность или отчаяние?

Крейсер прошел еще около часа в полутьме, а затем встал на широкой протоке между островами.По одну сторону находился песчаный и плоский, второй зарос низким кустарником. Но все равно добраться до нас будет непросто. Провалившись на три часа в сон, затем я вышел на дежурство, внимательно всматриваясь в темноту. Механики стояли наготове рядом с поворотными фарами. Пулеметы были повернуты в обе стороны. Но ничего не произошло. Лишь плеск волн, крики приречных птиц, которые начали шуметь перед рассветом. Видимо, наш ошеломительный отпор произвел впечатление, и степняки не решились на преследование. Или у них не осталось стругов. Последнее, по разговорам команды было более вероятным. А без них родичам усиньцев не попасть на острова. Странно, что они еще на что-то надеялись.

— Просто привыкли брать натиском, — заметил Квадр, дежуривший со мной. Бывший хорунжий войска в какой-то из волостей, он был опытным воякой и не раз ходил на степняков. — Иногда у них получается.

— И не жаль им своих?

— Там иначе мыслят. Главное — род. Твоя жизнь ничто.

— Потому и чужую не жалеют?

— Правильно мыслишь. Им хватает своего скота, еще живут охотой и торгуют шкурами и мехами. Но много припасов и оружия на это не купишь. Вот и промышляют разбоем. На моей памяти мы их здорово приструнили. Но поначалу они много сел пожгли на восточном берегу. До сих пор там мало кто живет. И людей они при любой возможности стараются не убивать, а продать в плен.

— Кому?

Квадр пробежался по берегам взглядом. Еще до света мы двинулись в путь.

— Ранешне и заводские брали. Суровое было время, никого не жалели. Брали рабов роского и словенского рода с закупом.

— Это как?

Квадр нахмурился:

— То есть ты мог, работая на них, выкупить себя.

Я начал догадываться:

— А работать приходилось очень много.

— Не то слово, Слав. С утра до вечера без продыха. Как бесправная скотина. За провинность били. Девок насильничали. Кому ты нужен на свободе старый и больной.

Столько горечи было в его словах, что я начал догадываться.

— Ты был в закупах?

— Нашу деревню разорили поутру. Мальцом был, мало что помню. Избы горят, отец дерется дрекольем. Он сильным был. Его убили, меня продали на заводы. С тех пор ненавижу Железные горы. Дрянные люди там властвуют.

— А как ты на реке оказался?

Квадр пожал плечами:

— Бежал. Еще юнцом. Знакомился с артельщиками речными, снарягу собирал. В одну ночь по весне из барака и ушел. Я же крепким парубком был. Сторожа скрутил, до насада доплыл, там и спрятался. А потом меня артельщики и пожалели, новое имя дали.

— Подожди. То есть беглых рабов надо обратно возвращать?

— Уже нет. После другой речной войны порешали, что быть их на заводах не должно.

Я крепко задумался. Милорада весь также была из рабынь. И обходились с ней нечестно. Значит, новый покон не везде еще соблюдался. Хотя Поной находится далеко на севере. И между тем при таких условиях жизни девушка оставила в себе много душевного тепла и женской неги. Такая мне и досталась. Меня сменили и, я поспешил в душевую. Смыть с себя грязь и заботы последних дней. Нет, что ни говори, но цивилизация — это здорово. В одних штанах я забрел в нашу каюту. Решил не ходить на завтрак, а успеть выспаться. Ага, наивный парень!

Не успел скинуть полотенце, как на плечи легли мягкие руки.

— Милая?

— Люба мой.

Больше ничего сказать мне не дали, бессовестно заткнули рот жарким поцелуем. Я ощутил, что легкое платье Милы скользит вниз, а дальше слова и не потребовались. Накопилось в нас любовной энергии за эти дни, что и не растратить! Потому и ласки становились все жарче, а девушка горячей.

— Смотрим!

Нам и команды не требуется, чтобы бдеть за обстановкой. Глаза слезятся от солнечных бликов на воде и постоянного напряжения. Бдим по полной программе, потому что понимаем:- наша жизнь в наших же руках. Биноклей на всех наблюдателей не хватает, снайперы используют прицелы, самые востроглазые — собственное зрение. Крейсер «Нахрап» несется на всех парах в гостеприимную пристань, оставляя за собой чернющий дымный след.