Когда за окном начало темнеть, меня разморило. Приоткрыв окно в старой комнатенке, по размеру напоминавшей чулан под лестницей, я завалился на разобранную софу. Я спал на ней в детстве, и уже тогда она была мне не по росту, а сейчас и вовсе приходилось поджимать ноги, чтобы они не свисали. От окна шел прохладный морозный ветерок, и меня опять преследовал запах соленой воды. Сквозь дремоту мне послышалось далекое пение, манящее и завлекающее, с высоким женским сопрано. С трудом очнувшись, понял: померещилось. Это все отцовская легенда, застрявшая в голове, хотя я и понимал, что сущий бред.

А вот стук в дверь, разнесшийся по всей квартирке, точно был реальным. Отец гремел тарелками на кухне, и я даже удивился: неужели тоже решил приложить руку к поддержанию чистоты? Но с другой стороны, понять такой бардак тоже мог: он работал сутками, выходил на постоянные дежурства и на службе, судя по количеству смен, был незаменимым.

Понимая, что отец не торопится открывать, я соскользнул с софы и поднялся, чуть покачнувшись. Перешагнув через небрежно брошенный на пол рюкзак, я вышел в коридор. Там, к счастью, «роллтоном» не пахло. В дверь колотили с утроенной силой. Я решительно дернул цепочку, потом повернул старенький, щелкающий при каждом открывании замок и распахнул дверь. За дверью стояла девчонка, кулак которой, не успев остановиться, чуть не прилетел мне в лицо.

Отшатнувшись, я бросил на нее раздраженный взгляд.

– Аккуратнее!

– Родион? – Она, нахмурившись, свела широкие брови к переносице.

– Ну, я… – Я вытаращился на нее в ответ. – А ты кто?

– А Виталя где?

– Щас… – пробормотал я, растерявшись окончательно. Девчонка говорила с таким напором, что перед ней не то чтобы я стушевался, а рота солдат рты разинула бы. – Тебе вообще че надо?!

Я не пускал ее в квартиру дальше порога, а потом и вообще попытался захлопнуть дверь прямо перед носом. Но она ловко вставила ногу, обутую в массивный кожаный ботинок, между косяком и дверью.

– Отца позови, – потребовала она.

Отец вышел в коридор сам, размахивая бирюзовым кухонным полотенцем и насвистывая мелодию из советского военного фильма. Увидев нас, он замер. Девушка, нахмурившись, пыталась оттолкнуть меня от двери, навалившись на нее всем корпусом.

– Родион, да пусти! – опомнился батя, отодвинув меня за плечо. Незваная гостья ввалилась в квартиру, натоптав своими берцами на светлом линолеуме, который я только вчера помыл. Сука.

– Что известно про ту девчонку, которая сегодня утонула?

Папа растерялся окончательно и кинул мне в руки кухонное полотенце, велев идти на кухню и дотирать остатки неубранной в шкаф посуды. Сморщившись, я подчинился, но дверь в кухню прикрыл неплотно. И даже не дышал, чтоб слышать, о чем они говорят. Мне тоже было любопытно: я знал эту Тасю. Но батя даже мне ничего не рассказал, так почему должен выдать тайны следствия какой-то девчонке?

– Кристин… – начал было он, и я отметил про себя, что имя ей совсем не подходило, как будто родители ждали принцессу, а выросло то, что выросло. – Это тайна, ты же понимаешь.

Я тер одну тарелку, чистую до скрипа, почти минуту, пока вслушивался в их голоса за стенкой.

– Это моя сестра, – бросила она. – Я хочу знать.

Я слышал, как с губ отца сорвался громкий, явно случайный полустон. Отставив тарелку, я подошел к двери, чтобы выглянуть в щелку. Батя обнял девчонку, крепко прижав ее к себе, и у меня защемило сердце. Но она, стоя лицом ко мне, не плакала, разве что хмурилась немножко, а ее руки безвольно повисли вдоль тела.

– Не знал, что у тебя есть сестра, – негромко сказал отец.

– Она по отцу была, мы не общались. Но какая к черту разница? Она погибла. – Кристина сглотнула. – Отец в шоке, а мамашка ее в больницу загремела. Мне надо узнать правду.

Отец замялся и выпустил ее из объятий.

– Только не лезь на рожон, – сухо сказал он. – Могу лишь сказать, что сама… Наверное, купаться пошла…

– Она не собиралась купаться.

– Может, случайно на пирсе оказалась, и ее волна захлестнула…

– Черт, она вообще не собиралась гулять! – вспылила Кристина. – Она башку от книжек своих музыкальных не отрывала! Ее не вытащить было!

В ее голосе звенело отчаяние, и я чувствовал даже через дверь, как у этой Кристины внутри надрывалось все. Сразу стало понятно, почему она так агрессивно стучала, рвалась на разговор с отцом. Ее дыхание было тяжелым, и мне показалось, что ей осталось всего несколько шагов до истерики. Отец крепко сжимал Кристинино плечо.

– Кристин, послушай, – со вздохом начал он. – Ты же не можешь залезть к ней в голову. Здесь нет криминала, это очередной несчастный случай.

– Только очерствелый сухарь может назвать смерть «очередным несчастным случаем», – бросила она. – Не хочешь разбираться – я сама выясню.