Тася не выходила у меня из головы, пока я шел до дома. На центральном проспекте было оживленнее, люди торопились в разные стороны, а я то и дело норовил нечаянно ударить кого-нибудь неаккуратного гитарным грифом, облаченным в чехол. Но потом я свернул на пустую родную улицу. Мы с отцом жили в пятиэтажной хрущевке. Даже с улицы было видно, как у нас на незастекленном балконе стоят старые лыжи, громоздятся банки с солеными огурцами черт знает какого года, возвышается стеллаж со старыми инструментами. Все это нужно было выкинуть, но отец мне запретил разбирать его хлам. Я согласился: все-таки в гостях, пусть и у родного отца.

В коридоре пахло лапшой быстрого приготовления, и я открыл в кухне окно, чтобы проветрить. Прохладный октябрьский воздух сразу проник в помещение. На столе стоял недоеденный рис в пластиковом контейнере – видимо, отец все-таки заглядывал домой, чтобы перекусить. Вся раковина была завалена грязной посудой, и, заглянув в шкафчик, я не обнаружил ни единой чистой кружки. Окинув взглядом ненавистную грязную гору, от которой уже исходил тухловатый запашок, я закатал рукава толстовки до самого локтя, взял измочаленную фиолетовую губку и выдавил на нее каплю «Фэйри» с ароматом яблока и розмарина. Но ни яблоко, ни розмарин не перебивали вонь от остатков еды.

Сначала я хотел помыть тарелку только себе, чтобы наложить плов, больше похожий на слипшуюся кашу, и наконец поесть. Мы с отцом готовить не умели, поэтому любое блюдо у нас выходило посредственным. Но даже голод и урчащий желудок не заставили меня бросить губку и оставить гору посуды недомытой. Потом я сложил тарелки в шкафчик, протер все старой, уже рвущейся тряпкой и с силой начал оттирать руки. Так, словно и на них остался тухлый запах.

Разогрев плов в микроволновке и выглянув из окна, я увидел, как отца подвезли до дома прямо на полицейской «Ладе-Гранте», и он уже заходил в подъезд. Быстро впихнув в себя несколько ложек плова и с трудом прожевав жесткий кусок мяса, я поднялся. Хотелось поскорее уйти в старую, потрепанную временем комнатушку, которую здесь я нарекал своей. Куда угодно, лишь бы не сидеть с отцом за одним столом.

Но он не дал мне уйти. Повесил пальто на крючок, державшийся на одном болтике вместо двух положенных, и посмотрел, будто сквозь меня, уставшими, грустными, как у бассет-хаунда, глазами.

– Это уже пятый студент консерватории за полгода.

Я удивленно вскинул брови.

– Слышал, что двое ребят утонули, их в постановке пришлось заменить, – кивнул я, а потом, вспомнив кое-что из прочитанных раньше детективов, усмехнулся: – Все еще думаешь, не серия?

Отец пожал плечами.

– Никаких признаков нет, по свидетельским показаниям – пошли купаться или гулять, некоторые были пьяны. Сплошные несчастные случаи. – Он прошел на кухню и положил себе в тарелку плов. – О, посуда чистая…

– Обращайся. А то скоро засремся так, что тараканы поползут. И вообще, не отходи от темы. Даже звучит смешно: чтобы пять человек, да из одной консерватории, да за полгода…

– Родь, твоя розыскная жилка хороша, но нам виднее: несчастные случаи. У всех, – отрезал он, грохнув тарелкой об стол.

– Чушь, – буркнул я, вернувшись к своей полупустой тарелке. – Мистика какая-то.

Он усмехнулся.

– Скоро я сам в легенду о сиренах поверю.

Я чуть не подавился пловом: какие сирены? Мне даже перехотелось уходить, настолько занимательной казалась отцовская чушь. Поэтому я так и сидел с вилкой в руке, надеясь, что он начнет рассказывать. Но он молчал, и тогда я решился осторожно спросить:

– Что за легенда?

Отец посмотрел на меня исподлобья, не прекращая жевать.

– Друг рассказывал, – сразу предупредил он. – Сам не знаю, не был там… Они на катамаранах катались с женой и отплыли далеко от берега. Они заговорились, их на солнце разморило, ну и понесло дальше в море. Опомнились, когда уже земля в тонкую линию превратилась…

Я затаил дыхание.

– …И тут видят, что кто-то плещется, а под катамараном – тело человеческое, хвост рыбий. И это существо руки к ним тянет из воды, а ногти длинные, зеленые. Жена у друга как с ума сошла: упала на дно катамарана, начала кулаками стучать и невнятно кричать, а друг быстрее педали покрутил, и тоже как заколдованный. Говорит, страшно нырнуть хотелось в море, и пение красивое издалека слышалось, но совсем тихо. Очнулись, когда к берегу приплыли…

– Черта с два! – воскликнул я, фыркнув. – Стали бы они в такой стрессовой ситуации про длинные зеленые ногти помнить!

– Ну, Родь, – пожурил меня отец. – Человеческое сознание – странная вещь. Иногда, чтобы отключиться от пугающих факторов, начинает цепляться за что-то незначительное. Так и здесь, за ногти.

– Чушь, – все равно сделал вывод я. – Так не бывает. Тебя развели, как лоха, а ты и поверил. Больше нигде не рассказывай это, не позорься.

Взяв свою тарелку, я переложил недоеденный плов в миску Бульбе, которая уплетала все, что ей давали, – хоть картошку, хоть остатки соленых огурцов, хоть перловую кашу. Благодарно тявкнув, она подошла к миске и ткнулась в нее носом. Я же подошел к окну – сквозь прозрачное стекло вдалеке виднелось разыгравшееся к вечеру море. И сквозь возбужденную фантазию мне показалось, что оно звало и пело. Но я тут же захлопнул форточку, чтобы не сквозило.