Шрифт:
– - Горпина!
Горпина быстро встала и скрылась в сени.
Слышно было, как там тихо скрипнула дверь. Горпина, должно-быть, ушла в хату.
– - Горпина! -- крикнул Вус еще грознее и затем, покосившись на то место, где Горпина только что сидела, сказал -- Эка глупая баба, гость приехал, а она заиграла себе... Горпина! -- опять возвысил он голос.
Стукнуло окно.
– - Чего тебе? -- покорно сказала Горпина, высовываясь в окно.
– -Чего тебе, Вус? Я была тут.
– - Тебя тут не было, -- ответил Вус, -- ты постоянно лежишь на печке... А тут гость... Поди и вынеси сюда стол и поставь на стол кавуны или что у тебя есть и горилку. Пусть добрые люди видят, как я люблю Кастырку.
А Кастырка в это время смахивал слезу с ресниц.
– - Ах, Вус, Вус... Эх, Вус!..
– - Года, -- говорил Вус.
– - Года, -- повторял за ним Кастырка.
Приятели встретились в шинке, куда Кастырка заехал прямо с дороги, и уж успели попробовать "яка у этого бисова сына шинкаря горилка".
За ужином Кастырка объяснял, зачем он приехал. На некоторое время Вус погрузился в раздумье. Потом спросил:
– - Ты знаешь Шкиля?
– - Слыхал; говорят, добрый казак.
– - Он тоже разбойничал с этим твоим, чтоб ему пусто было, колдуном и водил ему в замок краденых лошадей, только, б если теперь ему все рассказать, он сам бы взял его на аркан... Слушай, мий друже...
Вус поближе придвинулся к своему гостю и стал что-то шептать ему на ухо.
Слушая его, Кастырка кивал головой и несколько раз повторял:
– - Эге, эге...
Когда же Вус кончил и, наполнив железный корец пивом, протянул его другу, -- Вус, -- сказал тот, -- почему тебя не сделают гетманом? ты очень хорошо умеешь придумывать разные штуки, хоть ты и кривой?..
Часам к девяти они выехали из деревни.
Лошади их шли рядом, 6ок-о-6ок и они сидели на них, обняв друг друга.
– - Эх, Вус, -- говорил Кастырка, -- Ах, Вус!..
– - Эх, Кастырка, -- говорил Вус.
– - А помнишь?.. -- говорил Кастырка и показывал Вусу широкий шрам у себя на руке.
– - Кастырка, -- опять повторял Вус и еще крепче обнимал Кастырку. -- И как нас не убили когда-нибудь... Живы... да... Еще повоюем!
IV.
По степи подвигался отряд казаков.
Отряд вели Вус, Кастырка и Шкиль.
Шкиль, еще молодой человек, но неразговорчивый и мрачный, с рыжими усами, подстриженными снизу и торчавшими, как щетка, всю дорогу не проронил ни слова и только сосал свою люльку, при чем постоянно шмыгал носом и сплевывал в сторону.
Кастырке он показался даже немного подозрительным.
– - Шкиль! -- окликнул он его, подъехав к нему -- о чем это ты зажурился?
– - А? -- сказал Шкиль, посмотрев на него с недоумением. Видно было, что он или не расслышал, о чем его спрашивали, или совсем не слыхал занятый своими мыслями.
– - А?
– - Я спрашиваю у тебя, Шкиль, о чем это ты зажурился?
– - Я не зажурился, -- ответил Шкиль, я думаю... -- и опять засопел своей люлькой. Потом, словно вспомнив о чем-то, вынул ее изо рта и сказал -- Впрочем, не мешайте мне думать, пан сотник.
Кастырка оставил его в покое.
– - Вус, -- обратился он к приятелю, -- чего он такой?
– - Он думает, -- ответил Вус, -- он всегда так думает.
– - О чем?
– - Это неизвестно. Он, как журавль думает-думает, потом возьмет, да и: вытащит что-нибудь.
– - Гм... -- сказал Кастырка и сам задумался, хотя слова Вуса были для него так же неясны, как и слова Шкиля.
Отряд шел по степи целиком, минуя дороги и стараясь оставлять в стороне хутора и усадьбы.
День был ясный: и погожий. От трав и цветов шел какой-то теплый аромат. Вдали играло марево.
Когда казаки спускались куда-нибудь в лощину, сразу охватывало свежестью; почва становилась мягче, трава сочней и гуще и постепенно переходила в осоку; слышно было, как журчала где-то вода; из-под копыт лошадей вдруг вылетали чибисы и долго летели следом с резким криком, потом круто сворачивали в сторону и, еще раз крикнув на прощанье и сверкнув на солнце белым зобом, быстро скрывались из глаз.
И опять все было тихо; только трещали кузнечики, и, казалось, все, сколько их было кругом, -- все старались сообщить кому-то об одном и том же и выбивались из сил, чтобы перекричать друг друга.
К вечеру жара стала спадать. Солнце уже было недалеко от горизонта и бросало через всю степь длинные, косые лучи. Словно кто-то невидимой кистью накладывал на все сочные штрихи и тени, и каждый бугорок теперь был ясно виден. Рельефнее выступили вдали очертания ветряков; они казались лиловыми, как и самая даль, почти незаметно сливавшаяся с небом. Только выше небо начинало рдеть первым нежным румянцем заката. Со стороны, противоположной солнцу, бледным облачком выступала луна.