Он не дал никаких объяснений, лишь инструкции по разделению нескольких формул. Я молча помогала ему до конца занятия, остро ощущая его присутствие и каждое малейшее движение. Все это время я не переставала задаваться вопросом: что же я привела в движение?

9.Роза?

Настоящее

Лицо было размытым. Я могла бы разглядеть его, будь он ближе, но меньше всего на свете мне хотелось оказаться рядом с ним. Он швырнул меня на землю. Я закричала, пытаясь убраться от него подальше.

Я резко села, судорожно глотая ртом воздух. Это был повторяющийся кошмар, который преследовал меня снова и снова. Паника медленно отступила, когда я осознала, что нахожусь под защитой красивого доктора, чье присутствие дарило мне чувство безопасности.

— Доктор Максвелл? — позвала я.

В темной комнате стояла гробовая тишина.

Я могла свободно двигать руками – значит, он удалил капельницу. В голове всплыли обрывки воспоминаний о прошедшей ночи. Всю ночь моя лодыжка невыносимо болела. Каждый раз, когда боль будила меня, я видела его – он обрабатывал мои раны с ловкостью, которой не должны обладать такие грубые руки.

Он возился со мной часами, обращаясь с каждой раной как с чумой, которую необходимо искоренить, а со мной – как с хрупким стеклом, которое нельзя разбить. Должно быть, к концу ночи он был измотан. Я устала от простого наблюдения за ним.

В конце концов доктор протянул мне новую больничную рубашку, и я натянула простыню на голову, чтобы переодеться. Он помог мне добраться до ванной, а потом сделал укол, который унял боль и позволил мне проспать остаток ночи.

Эффект, должно быть, прошел. Лодыжка снова пульсировала болью, что побудило меня нащупать настольную лампу и щёлкнуть выключателем.

Шелковые шторы на окнах были задернуты, но мягкий свет лампы выхватывал из темноты уютную комнату, выдержанную в приглушенных тонах. Вчера вечером я не разглядела всех деталей. Все вокруг было выполнено в оттенках белого или бежевого, даже картины на стенах. Тумбочки по обе стороны кровати, шкафы и кресла отличались современным, лаконичным дизайном. Умеренный лоск.

В памяти всплыли обрывки разговора о разнице между богатством и настоящим состоянием. Эти два понятия чем-то отличались.

Богатые люди выставляют свои деньги напоказ, потому что их статус зависит от дохода, который в любой момент может исчезнуть.

Состоятельные люди скрывают свои активы и могут поддерживать свой образ жизни без постоянного дохода.

Тот, кто это сказал, должно быть, был снобом, но, оглядываясь вокруг, я не могла поспорить с этой теорией. Комната кричала о сдержанной роскоши своей элегантностью, без вычурности. Богатые люди не обставляли комнаты подобным образом, так делали лишь по-настоящему состоятельные. Кто, черт возьми, был настолько влиятельным, чтобы владеть яхтой? Мне даже в голову не пришло спросить.

Я осмотрела окружение в поисках подсказок, прежде чем заметила состояние постели. Та сторона, на которой я не спала, была помята, на простыне виднелись вмятины и складки. От нее также пахло свежестью, кашемиром и теплым древесным дымом.

Неужели доктор Максвелл спал… Нет. Глупости. Я не собиралась даже допускать такие нелепые мысли. Он не сделал ничего предосудительного. Это я вела себя бесстыдно, стонала. Фу.

Дверь со скрипом открылась, и в комнату вошел вышеупомянутый мужчина, везя за собой тележку. Как и прошлой ночью, он выглядел собранным и невозмутимым, когда спокойно окинул меня взглядом. От его пристального внимания у меня перехватило дыхание, и я проглотила ком.

Сегодня утром на нем была белая льняная рубашка и чиносы. Все, вплоть до обуви, гармонировало с комнатой – стильно и сдержанно. Эта скромность в его дорогой одежде подтвердила мою догадку – доктор был состоятельным, а не просто богатым. Только по-настоящему обеспеченные люди одевались с такой небрежной легкостью.

Я обратила внимание на свою одежду – новая больничная рубашка. Она была мягче предыдущей и напоминала плюшевый банный халат с завязками-лентами по бокам.

Разница в нашем социальном положении мгновенно забылась, когда он подкатил тележку ближе. Я с любопытством наклонилась и увидела, что она заставлена едой. Во рту скопилась слюна. Сколько бы я ни ела прошлой ночью, я не могла насытиться. Часть меня всегда будет помнить голод – ту бездонную жажду, которую невозможно утолить.

— Полагаю, тебе уже лучше, — произнес он, придвигая тележку к тумбочке и касаясь моего лба прохладными пальцами.

Его прикосновение вызвало яркие воспоминания о том, как он обтирал меня губкой. По шее разлился жар, и я робко кивнула, не в силах встретиться с ним взглядом.

Он был сосредоточен на том, чтобы покормить меня и не выказывал ни капли неловкости. Спокойно перебирая блюда на тележке, мужчина объяснил назначение каждого из них. Вкусные угощения прошлой ночи сменились пресной больничной едой, призванной восстановить водный баланс.