— А других преподавателей у тебя нет? — упорствую я.

Питер качает головой.

— Он много слушает записи, — снова вклинивается Элинор Стемп. — Особенно из старого, берет в библиотеке. Обожает Хейфеца, да, солнышко?

Наибесполезнейшее заблуждение. Каждый метящий в солисты недоиспеченный скрипач боготворит Хейфеца и его непогрешимую технику, и все честолюбцы от сих и до Гаити растут на его записях, надеясь, что его магия каким-то образом им сообщится.

— То, чем владеет Питер, — тяжко вздыхаю я, — нельзя приобрести, взяв по библиотечному абонементу записи старых мастеров. Он наделен даром эдакого выразительного подвыподверта в игре — редкого акцента, вроде корнуолльского или амишского, — каковой теперь нечасто услышишь в круговращении стандартизированных, омеждународненных концертов. Этот акцент меня очаровал, и я хочу помочь Питеру его развить — и ради его личного блага, и ради обогащения механизированного исполнительского мира диковинной ныне зарницей.

— Ну для меня все это китайская грамота, — заявляет Элинор, и на этом обед завершен: она удаляется, как она выразилась, попудрить носик. Момент настал.

Мы с рябым половозрелым юнцом остаемся одни, и я придвигаюсь к нему поближе.

— Питер, ты знаешь, что в скрипачах я немного разбираюсь.

— Да, мистер Симмондс, — мямлит он.

— И знаешь, что именно мне нравится в твоей игре.

— Да, мистер Симмондс.

Он ковыряет подбородок, мечтая, чтобы Элинор поскорее пришла или чтобы прыщ лопнул и брызнул в мою назойливую физиономию. Мысленно припоминаю географию гостиницы. Дамская комната находится в дальнем конце цокольного этажа; у миссис Стемп уйдет добрых пять минут только на путь туда-обратно, не говоря уж об остальном. У меня порядочно времени, чтобы добыть признание.

— Питер, ты знаешь, что я знаю: такому рубато в соль-минорной сонате не научишься от обычного госпреподавателя и от субботней кошелки, которая за всю жизнь и носа никуда не высунула из Северной Англии.

— Да, мистер Симмондс.

Сидит бледненький, словно его вот-вот вывернет.

— Тогда кто тебя учил?

— А это важно?

Он увиливает, тянет время и молится о том, чтобы мать поскорее завершила свои бесконечные туалетные дела.

— Еще как важно.

— Почему?

— Потому что кто-то открыл тебе один из величайших секретов скрипки. Дал частичку информации, умение, взрывоопасный дар. Будешь использовать его с умом — сделаешься великим артистом. Станешь им злоупотреблять — и он разнесет тебя на куски. Так вышло, что я один из очень немногих ныне живущих, которые способны оценить этот рискованный кунштюк, это останавливающее время рубато. И Симмондскую премию я дал тебе единственно для того, чтобы научить обращаться с этим тикающим грузом.

Делаю паузу, давая угрозе подействовать, и наблюдаю за тем, как под давлением метафорического шантажа у понемногу сникающего Питера начинает брезжить понимание, что если он не сумеет выполнить мои пожелания, то приз у него отберут. Он прекращает ковырять коросту на подбородке, смиреет и взрослеет на глазах.

— Я скажу вам, мистер Симмондс, — шепчет он, сканируя глазами вход. — Только вы пообещайте не говорить маме.

— Ав чем сложность? — спрашиваю.

— Она их ненавидит.

— Кого «их»?

— Черных.

Так мне, по крайней мере, слышится; бешено прокручиваю в уме картотеку афро-карибских скрипачей и не нахожу среди них претендентов на славу со времен Джорджа Огастаса Полгрина [70] , для которого Бетховен первоначально сочинил Крей-церову сонату, а потом (по своему обыкновению), посвятил ее другому. С пустыми руками жду от мальчика просвещения.

— Да не черные, — усмехается он. — Черношляпники.

— Какие-какие?

— Евреи, — шепчет он. — Фрумеры [71] . Олбриджская ешива — вот я о чем.

По венам заструилось облегчение: похоже, мы движемся в нужном направлении. В Олдбридже, городе-сателлите Тобурна, живет коммуна ультраортодоксальных евреев, после войны они основали там семинарию для будущих раввинов — ешиву, «заседание», с намерением восстановить традиции талмудического образования, в Европе уничтоженные. Некогда жалкая горстка семинаристов быстро расплодилась, нарожав по десять-двенадцать детей на семью, и ешива распахнула двери ученикам со всего мира. И хотя их всего пять сотен, а то и меньше, и занимают они анклав в четыре улицы вокруг площади георгианского стиля, их непримиримая обособленность и инакость отделяют их не только от гоев, но и от большинства евреев, которых коробит аутентичность их средневекового уклада и дресс-кода. Нам это кажется неприличным.

У фрумеров Олдбриджа свои школы, свои магазины и развлечения. Зарабатывают они посредничеством. Среди них есть агенты по недвижимости, туристические агенты, агенты по импорту-экспорту. Такие же агенты, как и я, только равнодушные к ценностям внешнего мира. Они работают ради обеспечения коммуны, ешивы, и работают преимущественно в своем кругу. Машины и дома продаются только своим. Кухонные наборы и спальные гарнитуры приобретаются сразу на десять семей у лондонского оптовика-фрумера. Они обходятся собственными инструкторами по вождению, стоматологом и повитухой, обращаясь в общественные службы только в случае заболевания и острой необходимости. Случись кому скончаться в Главной городской, они забирают еще не остывшее тело, чтобы его не осквернили вскрытием.