Миссис Стемп — «можно просто Элинор» — увядающая дамочка тридцати пяти лет. По обеим сторонам лба, там, где мышастые волосы уже начали редеть, проступают прожилки. Год-другой, и она перейдет в категорию женщин средних лет. Интересно, она вообще была когда-нибудь молодой? Элинор Стемп работает агентом по недвижимости и живет исключительно своим вундеркиндом. Все надежды на счастье и грядущее благоденствие она вложила в непрочный дар игры на скрипке — талант, который обнаружился у мальчика в четырехлетием возрасте, «сразу после того, как его отец нас бросил». Она стирает с губ следы от авокадо — словно заодно изничтожает генетический взнос бывшего супруга.

Симмондская премия — оправдание всех ее лишений, первая лепта в ее земное воздаяние. Она сияет удовлетворением, граничащим с самодовольством, но вкушать плоды успеха ей внове, и мои деликатные расспросы воспринимаются в штыки. Миссис Стемп признается: да, она немного играет на пианино, «но только чтобы помогать Питеру в занятиях и иногда аккомпанировать ему на отчетных концертах». Она не настоящий музыкант, даже не любитель. Единственный артист в их семье — Питер, вот кто достоин всяческого внимания.

Посещает ли она симфонические концерты? Элинор качает головой.

— По вечерам я дома, слушаю, как Питер упражняется, и укладываю его спать, — говорит она и роняет с вилки пластинку тресковой плоти.

Питер, пыряющий ножом пережаренный стейк из костреца, чуть что кидается приканчивать за нее предложения. Такое ощущение, что это не мать с сыном, а две сестры, старые девы, так долго прожившие бок о бок, что уже не могут существовать независимо друг от друга. Питер — мальчик вялого ума, а на хитреньком лбу миссис Стемп морщинковой вязью так и вычерчено: «Жертва».

За десертом из профитролей с creme anglaise [68] затрагиваю тему Питерова образования и деликатно объясняю, что, на мой взгляд, его необходимо расширить. Питер, признаю я, замечательный, что и говорить, однако других судей он не впечатлил. И лишь мое убеждение в его скрытом таланте принесло ему Симмондскую премию. Теперь этот дар необходимо проявить, хорошенько напитав искусством и идеями. Предлагаю Питеру провести год за мой счет в каком-нибудь пансионе музыкальной направленности — скажем, Четтеме под Манчестером либо лондонском Перселле. Большинство музыкантов от такого предложения подпрыгнули бы до потолка, но эти сиамцы выдали репризу «Ах что вы, нет, нет!» в абсолютно гилбертовском духе [69] .

— Питеру это не понравится… — говорит миссис Стемп.

— …совсем.

— Ему будет плохо…

— …вдали от дома.

— Он не сможет нормально заниматься…

— …в незнакомом месте.

— Я не смогу его отпустить…

— …одного.

— Ему еще рано…

— …еще не готов.

— Пока нет.

И прочее в таком духе. Меня так и подмывает напомнить им без обиняков, что Симмондская премия подразумевает поездку и курс обучения, но боюсь, как бы кто из них, а то и оба, не ударились в слезы. По натуре я человек не то чтобы терпеливый. И с радостью избавился бы от этой парочки, но мне нужно кое-что разузнать у мальчишки, без этого я его не отпущу. Уже наливают кофе, а я ломаю голову над тем, как бы половчее выманить этого гадкого птенчика из гнезда, как вдруг Элинор Стемп заявляет, несколько меня удивив, что хорошо бы нам с ней обсудить будущность Питера с глазу на глаз. В интонации миссис Стемп даже сквозит заговорщицкая нотка, хотя ее глаза с темными кругами, набрякшие и настороженные, прикованы долу и не пропускают ни малейшей искорки.

Один из первейших принципов моей работы — никаких тет-а-тетов с родителями юных талантов. Только в присутствии третьей стороны, и чтобы дверь была приоткрыта. Иначе существует риск сексуального домогательства либо обвинения в нем. Инциденты настолько участились, что пришлось разработать целую этическую методу, которая бы позволяла музуправленцам взаимодействовать с ретивыми родителями без опасности угодить за решетку. Правило номер один: не заходить в лифт одному с мамашей. Правило второе: быть начеку, если папаша любит ходить в коже. Правило третье: следить за тем, чтобы все молодые сотрудники перемещались только с сопровождением.

Встречаются, конечно, агенты, которые сами ведут сексуальную охоту на отчаявшихся артистов и их родителей, однако, насколько мне известно, обычно вектор направлен в противоположную сторону. Попав в индустрию «глянца» с ее свободными нравами, клиенты слетают с катушек — так им не терпится ощутить на своей шкуре, что они-таки прибыли в пункт назначения. Снова и снова, словно толпа монахов и монашек-расстриг, вешаются они на ни в чем не повинных импресарио. Что побуждает родителей, прежде скромных, вешаться на шею известным делягам и жуликам музыкального мира? Клубок противоборствующих мотивов и чувств — благодарности и недовольства, желания подольститься, выманить шантажом и так далее. Папаша Фрейд наверняка бы констатировал, что со стороны того, кто породил ребенка как такового, существует острое желание вступить в сексуальный союз с тем, кто порождает его успех. Все это противно и не заслуживает серьезного внимания, и все же люди из моей сферы деятельности учитывают возможные риски и, столкнувшись с тем, что в Голливуде зовется подставой, могут винить лишь самих себя.

Так что когда Элинор Стемп заводит речь про тет-а-тет, я на всякий случай сканирую ее глаза, но похотливых поползновений не обнаруживаю. Убедив себя, что ее заунывность и мои лета — солидные гаранты благопристойности, приглашаю ее поужинать завтрашним вечером. Буду опрашивать каждого Стемпа по отдельности, пока не выведаю то, что мне необходимо.

Пока наш обед — пустая трата времени. Удается выудить только, что у Питера два преподавателя по скрипке: учитель музыки в общеобразовательной школе, снулый парень по имени Финч, играющий в оркестре у Фреда Берроуза, и — в субботу поутру — дамочка по имени Уинифред Саутгейт, та самая, которая после церемонии награждения чуть меня вусмерть не заболтала. Уинифред учила еще и малыша аль-Хака, однако не сумела наделить его даже минимальным подобием выразительности. Эти двое отпадают, должен быть кто-то еще.