Дальше можно было не читать. Критическая оценка перетекла в чистую гиперболу, перлы, просившиеся в цитаты, так и сыпались. Экземпляр статьи «с уважением от м-ра Мортимера Симмондса» был отправлен почтой Уильяму Хики, ведущему светскую хронику в массовой «Дейли экспресс». Два дня спустя там появился заголовок: «Юный лондонец может стать новым Крейслером, — говорят знатоки». Миллионы людей, никогда не входивших в концертный зал, Крейслера знали из радиопередач — артист на века. Когда «Экспресс» представила нового Крейслера, это было примерно то же, как если бы «Монд» открыла наследника Родена.

Интерес у публики разожгли, и от журналистов не стало отбоя. Отец регулировал кампанию с мастерским хладнокровием, но и он иногда не справлялся со стихией, и это ложилось бременем на Довидла.

— Мортимер, ты перегружаешь мальчика, — выговаривала ему мать за завтраком. — Эти дотошные интервью, бесконечные концерты в спальных городишках и ежедневные упражнения — они сказываются на его здоровье. Посмотри — он бледный, под глазами синяки, аппетита нет. Не удивлюсь, если у него и бессонница. Дэвид, сколько ты спал сегодня ночью?

— Не меньше четырех часов, миссис Симмондс, — прошамкал он с полным ртом и подмигнул мне поверх голубой чашки.

— Видишь, Мортимер? — воскликнула умело заведенная миссис Симмондс. — Ты доведешь мальчика до нервного расстройства.

— Дорогая моя Вайолет, — сказал отец, разравнивая джем на поджаренном черном хлебе, — можешь не сомневаться: интересы Дэвида для меня на первом месте. Как и ты, я состою с ним в отношениях in loco parentis [16] и всячески позабочусь о том, чтобы он не перетрудился. Но ты должна помнить, Вайолет, что он артист, а я его импресарио. Я употребил весь свой опыт и все возможности для его блага и счастлив сказать, что он внимательно прислушивается к моим советам — при этом, сколько я слышал, находит время и для развлечений. Мисс Уинтер сказала мне, что в начале недели видела его в очереди перед кинотеатром «Эвримен» с «развитой», как она выразилась, молодой дамой.

Довидл самодовольно усмехнулся и успокоил мою маму:

— Подруга из колледжа, абсолютно респектабельная семья.

— Вот видишь, — продолжал отец, — это уже не домашняя проблема. Речь идет о деле. Мальчик в хороших руках и скоро станет мужчиной. А мужчина должен делать то, что ему говорит его импресарио. Дэвид, можно напомнить тебе, что завтра утром у тебя фотосессия? Будь готов к девяти тридцати. Пожалуйста, темный костюм, белая рубашка. Вайолет, проследишь, чтобы было выглажено?

Результаты этой съемки появились на четвертой и пятой полосах «Ньюз кроникл» под заголовком: «Играть на струнах сердца». С дерзко распахнутым воротом ослепительно белой рубашки Эли Рапопорт сидел на подлокотнике скамьи в парке и смотрел на склон Хампстедской пустоши, с каждым днем врастая в свой новый публичный образ и удаляясь от Довидла, которого я знал.

В марте отец сообщил газете «Таймс», что, кроме Баха, Эли Рапопорт впервые исполнит «Концерт мира» современного, но мелодичного композитора Владимира Кузнецова. Новая музыка — обычно кассовый провал, но Владимира Кузнецова Лоуренс Оливье предпочел слабеющему Уильяму Уолтону для предполагаемой экранизации «Потерянного рая», и интерес к Рапопорту настолько вырос, что его дебют растянулся на целую неделю концертов в Роял-Альберт-Холле. В последний день марта я был послан наклеивать ленты «Только возвращаемые билеты» на громадные афиши и старался избегать спокойного взгляда глубоко посаженных глаз Довидла, гипнотизировавших кенсингтонских прохожих.

На следующей неделе Королевское Генделевское общество (патрон — Его Величество король) представило давно утерянный, по словам президента — профессора сэра Гарольда Брука, — кончерто гроссо 1724 года. В письме композитору Георгу Филиппу Телеману в Гамбург Гендель сообщал, что произведение содержит в себе зачаток того, что можно рассматривать теперь как первый настоящий скрипичный концерт — за несколько лет до баховских. Партия скрипки не была полностью выписана, но при любезной поддержке «Симмондс лимитед» сэр Гарольд готовит вариант, который будет впервые исполнен блестящим молодым музыкантом Эли Рапопортом в ходе гастролей по шести европейским странам.

Выпустить нового музыканта с двумя новыми произведениями, причем одно из них заявлено как важное историческое открытие, — затея беспрецедентная и граничила с дурным вкусом. Но так убежден был отец в таланте Довидла, так вложился эмоционально в его успех, что махнул рукой на благоразумие и сдержанность. Пресса сыграла свою роль безупречно. В первой пространной статье «Дейли телеграф» представила его как единственного уцелевшего из семьи польских евреев, уничтоженной нацистами в годы оккупации; с детства он воспитывался в семье мистера Симмондса, музыкального импресарио и издателя.

«Я обязан жизнью семье Симмондсов и британскому народу, — сказал Довидл. — Я никогда не смогу расплатиться по этому долгу. Но если мне дан какой-то талант, я посвящаю его защите ценностей, которые открыла мне эта страна — свободы, терпимости, достоинства личности».

В более легкомысленном ключе сообщалось, что молодой скрипач «с удовольствием проводит время в обществе красивых девушек, любит послушать музыку кантри и в три часа ночи выпить крепкого кофе на зеленном рынке Ковент-Гарден». В те пуританские времена журналисты не стремились влезать в подробности ночной жизни своих героев.