Шрифт:
Это было утро его дебюта, события, ожидаемого всем культурным полушарием. Телеграфисты выстукивали известия о нем через Атлантику и оттуда сюда. Радиокомики вставляли его в свои номера («Говорят, он так забаБАХивает, что только держись»). Спекулянты предлагали недоступные товары («Шесть пар нейлоновых чулок, шеф, чудесную гаванскую сигару?») за билет. Коммутатор «Ньюз кроникл» был наглухо забит после того, как газета объявила конкурс с призом в виде двух билетов в передние ряды.
«Дебют этого красивого молодого скрипача [предупреждала „Дейли геральд“] угрожает затмить оптимистический Фестиваль Британии, с его новым изумительным концертным залом и развлечениями на любой возраст и вкус. Правительство может думать, что знает, как вернуть улыбку людям, уставшим от карточек и затягивания поясов, но ни Роял-Фестивал-Холл, ни Скайлон [14] сами по себе не воспламенят людского воображения. Нужно то, чего не в силах подарить правительство, — явление гения.
Музыкальный мир уже приветствует Эли Рапопорта как самую яркую звезду, взошедшую после войны. Он может стать первым в новом британском поколении виртуозов, которые покорят мир своим талантом, а не силой оружия. Каким стимулом это будет для нашего усталого народа, если он обретет героя новой эпохи — века, который покончит с войнами».
14
В 1951 г., чтобы взбодрить страну, и в ознаменование столетия первой международной выставки был проведен фестиваль Британии с разного рода выставками во многих городах. К Фестивалю были построены Роял-Фестивал-Холл и Скайлон — алюминиевый сигарообразный монумент высотой в 75 м, как бы стоящий в воздухе (разобран в 1952 г.).
Раскрутка нового героя была произведена бестрепетным Мортимером Симмондсом с военной четкостью и снайперской работой в средствах информации. Макиавеллист до кончиков ногтей, он, перед тем как развернуть кампанию, вынужден был нарушить собственное строгое правило.
— Дэвид, — раздумчиво произнес он как-то за ужином, — нам, пожалуй, понадобится проделать косметическую операцию с твоим именем. Ничего радикального — небольшая коррекция.
— Что вы имеете в виду, мистер Симмондс? — насторожился Довидл.
— Что-нибудь менее еврейское, — сказал отец. — Понимаешь «Давид» звучит чересчур по-еврейски. Ни один музыкант по имени Давид, или Моисей, или Абрам не добивался успеха. По какой-то причине еврейские гиганты не очень хорошо проходят даже в Америке. Чтобы дать тебе ход, может быть, надо отставить «Давида».
— Подозреваю, вы уже придумали замену, — сказал Довидл. — Он знал, что отец никогда не рассуждает на пустую голову.
— Эли, — продолжал Мортимер Симмондс, — хорошее имя звучит внеконфессионально. Как тебе известно, он был иудейским первосвященником, но католикам оно придется по вкусу, потому что напомнит последние слова Христа из пасхальной службы: «Эли, Эли, лама савафхани?» Методисты подумают, что оно валлийское, англиканцы найдут занятным. Еще одно его достоинство — краткость, так что я смогу набрать его более крупным шрифтом, и глаз естественно проследует к трехсложной фамилии внизу. Что скажете, мальчики?
Я иногда спрашивал себя, не оценивает ли отец каждый предмет с точки зрения того, как он будет выглядеть на афише. Довидл, однако, кажется, был не прочь сменить имя. Чем больше он думал об этом, тем больше склонялся к мысли воздвигнуть барьер между своим «я» и будущей публичной персоной.
— Тогда, — сказал он, — я буду знать, какие люди принимают меня за то, кто я есть, а какие — за то, что я делаю.
На этом порешили, и отец отправил его для обретения уверенности в турне по маленьким городам — без предварительной рекламы и приглашения критиков. Через шесть месяцев, удовлетворенный результатами, отец пригласил на ужин в «Савойе» благожелательного Невилла Кардуса и за выдержанным бренди, между делом, сказал сибариту-критику из «Манчестер гардиан», что в субботу его протеже будет играть Баха в Колстон-Холле, в Бристоле. Кардус, который вел в газете и музыкальную колонку, и крикетную, с легким удивлением ответил, что в субботу как раз ему надо быть в Бристоле, писать отчет о матче Глостершир — Линкольншир (о дате матча отец осведомился загодя).
— Может быть дождь, — сказал отец.
— В Бристоле обычно бывает, — согласился Кардус.
— Я оставлю пару билетов в кассе, — сказал с улыбкой Мортимер Симмондс. — На случай, если у вас образуется пустой вечер.
Рецензия Кардуса вышла в понедельник под заглавием: «Новая звезда на Западе». Такой панегирик бывает раз в сто лет, и потом его вечно цитируют в антологиях. Кардус, весь день томившийся по хитросплетениям музыки, пока счет в матче продвигался с унылой неспешностью на тридцать ранов в час, явно был сражен Довидлом. Он превозносил его певучий тон, блеск виртуозных пассажей, свободную повадку, сухощавую красоту —
«сочетание, если мне будет позволено смешать такой метафорический коктейль, раненого Адониса и молодого Дональда Брэдмана [15] в его первом тестовом матче Англия-Австралия. Добавьте к этому глаза Франца Месмера и выразительность Лоуренса Оливье в какой-нибудь из его классических ролей — сухую и бесконечно умудренную, — и то, что мы увидели и услышали в неразукрашенном исполнении Баха, было рождением кометы: самого совершенного молодого артиста, какого мне доводилось видеть на английской сцене — да и любой другой, если на то пошло. Единственное, что меня беспокоит, — сможет ли вместить наша маленькая галактика это расцветающее великолепие».
15
Дональд Брадман — австралийский игрок, считается самым лучшим бэтсменом в истории.
Тем утром телефоны будто сорвались с цепи. Критики добивались интервью, оркестры — концертов с ним. Мортимер Симмондс с неизменной любезностью всем отказывал. «Мальчик не вполне готов», — отвечал он, и его мягкое упорство — как и было задумано — только удваивало спрос. Котел закипал.
В январе 1951 года, когда правительство обнародовало планы Фестиваля Британии, в «Бридже», органе, посвященном скрипичному делу, появился материал на трех страницах. «Рапопорт — прямой наследник?» — статья представляла «родившегося в Польше вундеркинда, который дебютирует в Лондоне накануне своего двадцать первого дня рождения, важной вехи в жизни каждого молодого человека. Отмечалось, что „некоторые сравнивают расплавленный янтарь его тона с крейслеровской яркостью…“» (можете догадаться, кто подсказал это сравнение безымянному журналисту).
«Недавнее завершение исполнительской карьеры в возрасте семидесяти четырех лет после черепной травмы в результате дорожного происшествия [продолжал автор] осиротило любителей скрипичной музыки. Несравненный Яша Хейфец вызывает изумление и восхищение, не зажигая нас любовью, безупречному Иегуди Менухину мы поклоняемся издали. Блистательных Натана Мильштейна, Мишу Эльмана и других представителей русско-американской диаспоры нам отпускали крайне скупо после войны. Мисс Гендель великолепна, но она еще, в сущности, девочка.
В вестибюле Уигмор-Холла слышишь сетования: „Как хотелось бы нового Крейслера, артиста, который может и сердце порадовать, и подмигнуть шаловливо, артиста неповторимой индивидуальности. Или таких больше не выводят?“
В самом ли деле? Больше десяти лет прошло с тех пор, как Англия в последний раз слышала Крейслера, и то, что осталось в ушах, — ностальгический туман. Так всегда с живыми легендами: мы прощаем им огрехи поздних лет и помним их такими, какими слышали их в расцвете. Крейслер великолепный — фигура далекого прошлого. Мы стали ждать нового Крейслера задолго до того, как прежний покинул сцену.
Но сегодня забрезжила надежда на будущего наследника. Для тех, кто склонен видеть в таких вещах знамение, его дебютный концерт в Роял-Альберт-Холле 3 мая произойдет через тридцать лет без одного дня после триумфального возвращения Короля Крейслера в Лондон, еще не оправившийся от мировой войны. В тот вечер чарующие звуки струнного инструмента заставили забыть на время о мучительной смертельной битве и людских потерях. Есть основания думать, что предстоящее 3 мая подарит нам такой же вечер.
Исходя из того, что я слышал на выступлениях талантливого скрипача в провинции — на концертах в Бейзингстоуке, Гилфорде и Пуле, умело организованных мистером Симмондсом, могу засвидетельствовать, что исполнения такой счастливой проникновенности, технического совершенства, жизнерадостности мы не слышали с тех пор, как великий Франц излился на нас, точно сливки на кофе, и навсегда изменил наш внутренний состав. У юного мистера Рапопорта собственный особый звук и стиль ему под стать — в котором и задор, и завороженность. Прежде чем закончится нынешний сезон, он, надо думать, шагнет дальше и выше Бейзингстоука, Гилфорда и Пула; пределом ему только небо. Его подход к Баху хотя еще вселяет опаску, подобен свернувшейся на солнце перед броском кобре — красота, способная ужалить без предупреждения. В частности, си-минорную сонату он сыграл…»