Ушла — босиком, в разорванной рубахе, с синяками от трости и сердцем, разбитым на осколки.
Меня назвали «лишним ртом» и заставили стоять на коленях.
А потом выбросили, как мусор.
Но я не умерла в канаве.
Я нашла аптеку в переулке для бедняков, и теперь у меня есть и бабушка, и аптека…
Но однажды я продала зелье от головной боли дракону-генералу.
А наутро он раздвоился.
Теперь их — двое:
Ас — холодный, сдержанный, с глазами льда и сердцем, запертым в клетке чести.
Гарт — дерзкий, опасный, с улыбкой соблазнителя и душой, жаждущей свободы.
Оба — один человек.
Оба — хотят меня.
А я — не игрушка. Не приз. Не «лекарство».
Мне предстоит сделать невозможное:
не выбрать одного — а собрать их обратно в одного.
Или понять: может, раздвоение — не ошибка… а спасение?
Пролог
— Господин, туда нельзя! Там первая брачная ночь… Молодые совсем недавно вошли и…
Но дверь распахнулась.
С таким треском, будто сама тишина разлетелась на осколки.
И в покои тяжелой величественной поступью вошёл лорд Арвейн.
Отец моего мужа.
Не постучавшись. Не предупредив. Просто бесцеремонно отодвинув перепуганную служанку с дороги тростью.
Ещё мгновение назад Йенсен, мой муж, целовал меня — осторожно, почти благоговейно, будто я была хрупким стеклом. Его пальцы касались моей кожи, как перышко, а дыхание пахло вином и обещаниями. Я думала: вот оно — начало. Новое имя. Новый дом. Новая жизнь.
Боже, как же я соскучилась по человеческому прикосновению.
После того как меня с ножницами в груди выкинуло из мира, где боль снимали таблеткой, а не магией, я думала: пусть даже этот мир жесток — здесь я не одна.
— Где приданое? — закричал лорд Арвейн, нахмурив брови и глядя на меня.
Погодите, я еще в шоке… Разве можно так врываться в спальню во время первой брачной ночи?
— Приданое? — переспросила я, натянув одеяло на грудь.
Голос дрожал — не от страха. От осознания: что-то пошло не так!
Лорд Арвейн скривил губы и посмотрел на меня. В его взгляде сочилось столько обжигающего презрения, что я невольно отпрянула на подушки.
Он был высок. Его лицо, изрезанное морщинами, казалось приклеенной маской. Глаза — мутные, без тени тепла. Он смотрел на меня не моргая, словно удав на кролика. В руке — трость с набалдашником в виде волчьей пасти, оскалившейся клыками.
Каждый его шаг звучал как приговор.
Он молча вытащил из кармана сложенный лист пергамента, встряхнул его, расправляя в руках.
— Твоя мать прислала это всего несколько часов назад, — процедил он, будто вонзая нож в мою грудь. — Хочешь, зачитаю? Маленькая паскуда!
— Кто вам дал право меня оскорблять! — возмутилась я.
— Молчать! — трость ударила об пол.
Прошелестела бумага.
Старый лорд развернул письмо.
Прочитал, медленно, с издёвкой, каждое слово — как удар:
«Милостивый лорд Арвейн… С глубоким сожалением сообщаю, что приданое за моей дочерью передать не представляется возможным. Обстоятельства вынудили нас…»
«…просим простить нас за это недоразумение. Наша дочь — послушная, трудолюбивая и…»
«…мы надеемся, вы проявите милосердие…»
Он со злостью швырнул письмо на кровать.
— «Послушная»? — фыркнул он, кончиком трости отбрасывая одеяло с моих босых ног. — Ты? Ты, которая даже не удосужилась предупредить моего сына, что приходишь к нему нищей? Та, которая осмеливается мне перечить!
Я смотрела на бумагу. На почерк матери. На её извинения, написанные в ту самую ночь, когда я надевала свадебное платье, чтобы и дальше проживать чужую жизнь в чужом теле.
Быть такого не может!
Я верила, что семья отпустила меня с любовью.
А они просто обманули мужа! Пообещали приданое — и решили его не давать! Но только решили уже после свадьбы!
И ведь даже не потрудились сказать правду — ни мне, ни жениху.
Просто пустили, оттолкнули семейную лодку с улыбкой и ложью.
Всего несколько часов назад.
Пока я целовалась с Йенсеном у алтаря, моя мать уже знала: я войду в этот дом — без защиты, без чести, без гроша. С опущенной головой, вжатой в плечи, с виноватым взглядом и дрожащими руками. Знала — и поздравляла меня, желая счастья!
Я медленно повернулась к Йенсену.
Он сидел на краю кровати, сжимая простыню так, что костяшки побелели.
Йенсен был красив — по-мальчишески, с мягкими чертами и светлыми волосами, растрёпанными от поцелуев. Но его глаза… Его глаза уже не смотрели на меня как на жену.
Он опустил взгляд.
И прошептал:
— Прошу тебя, не спорь с папой!
В груди — не сердце, а дыра, через которую уходит всё тёплое.
Потому что предала не только мать.
Предал муж.
Тот, кто только что клялся любить и защищать меня.
— Встань! — рявкнул лорд Арвейн. Кончик трости упёрся мне в грудь. — На колени! Как делали все женщины этого дома, которые посмели прийти в него с пустыми руками! Ты здесь — никто, запомни это. Ты должна преклоняться перед мужчинами этого дома, потому что они тебя содержат! Тебя взяли из милости! И терпят из милости!
— Вы шутите? — вырвалось у меня. Я смотрела на него, не веря своим ушам. — Во-первых! Это наша первая брачная ночь! Вы врываетесь сюда, как будто это ваша спальня?! А сейчас требуете, чтобы я стояла перед вами на коленях, как провинившаяся служанка?